О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

А с противоположного конца улицы к ее дому идут трое Анку. В плащах, масках. Страшные и красивые. Черная ткань и блистающие даже в неярком свете ночных фонарей и блеклой Луны металлические личины — всегда завораживающе и красиво. Плащи струятся вниз, растворяя нижнюю часть Этих в надвигающейся ночи, шагов почти не слышно — наверное, Они ходят бесшумно или полы тяжелых одежд прячут от людей любой неосторожный шорох? Наверное, так. Идут уверенно, будто собаки, вставшие на след, точно знают, что никуда я от них не денусь.
  
Не хочу дожидаться их объяснения с Гердой, разворачиваюсь и спешу прочь — подальше от своей смерти.
Когда-то прежде у города были высокие каменные стены, ограждающие его от взоров алчных врагов. Теперь, после неудачной войны с Анку, от былого великолепия остались лишь несколько полуобрушенных фрагментов — торчат как зубные пеньки во рту у сказочной ведьмы. Нет ни одного целого длиной хотя бы в сотню шагов. Не нужны они никому стали — ведь воевать уже не с кем. А со смертью воевать бессмысленно, потому что она всегда победит. Пообветшали стены, осыпались, выкрошились; некоторые участки используются как дозорные или пожарные вышки, на таких до сих пор бдят усачи из городской стражи. Будь стены и сейчас целы — нипочем бы мне из города не выбраться. Но слава Духам Святым, что от прежних времен осталась только Цитадель в середине города, та самая, что облюбовали для себя Анку.
Так и спешу через огороды, лезу через помойки навстречу завтрашнему дню. На голову проливается дождь, но я не останавливаюсь переждать его — мои часы стремительно уходят. Если я быстро не выберусь из города, то могу уже и не пытаться этого сделать. А дождик — вовремя, смоет следы, спрячет мою дорогу.
Утро пришло, когда я проехал не меньше четырех лиг. Город уже давно скрылся за травянистыми холмами, мне хочется спать, но я упрямо движусь вперед по размокшей колее, от одного холма до другого. Дорога моя петляет неподалеку от основной — каменной, иногда убегая на пару полетов стрелы, а иногда подбираясь вплотную. Еще очень рано, она пустынна и мне это нравится — мое дело теперь почти разбойничье: чем меньше глаз меня увидят, тем целее шкура сохранится.
Птички поют, пахнет сеном, слегка — навозом, и немного тянет сыростью, в низинах туман собирается белесыми облачками, легкий ветерок ерошит волосы и ласковое солнце сушит вымокшую насквозь одежду. Размеренный шаг моей кобылы — Феи — убаюкивает, и я почти проваливаюсь в дрему, когда вслед за дорогой мы выбираемся на вершину холмика и лошадка замирает, а я пробуждаюсь, потому что вижу, как моя колея через сотню шагов пересекается с мощеной камнем дорогой, а по той тащится обоз. Человек на полста, по виду — то ли деревня какая-то переезжает, то ли беженцы: возы со скарбом, кибитки на колесах, следом за каждым плетется три-четыре коровы, чуть сбоку и впереди от каравана с полсотни овец под присмотром двух мальчишек на лошадях. А навстречу им, а ко мне уже спинами несутся трое Анку. Мне не видно масок, но по плащам, по вороным конякам — сущим отродьям Преисподней — гадать не нужно. Никто другой так наряжаться не станет.
Я сдаю назад, спешиваюсь, забиваю заготовленный колышек в землю и надежно привязываю к нему Фею. На морду ей надеваю торбу с зерном — теперь какое-то время она будет жевать.
— Не грусти, красивая, — шепчу ей в ухо и ласково шлепаю по шее пару раз. — И никуда не уходи!
Сам по мокрой траве ползу наверх и осторожно выглядываю.
Анку будто спотыкаются около овец, разъезжаются полукругом и о чем-то спрашивают мальчишек. Мне, разумеется, ничего не слышно, но жесты и людей и Этих красноречивы. Обоз останавливается, Остроухие выдергивают из первой кибитки какого-то заспанного мужика и начинают проверять: в его руках мелькают подорожные, из телег вылезают недовольные люди и выстраиваются в шеренгу вдоль замершего табора.
Двое идут вдоль линии людей, спрашивают имена и сличают с документами.
Анку проверили уже две трети народу, когда в конце шеренги у кого-то не хватает духу дождаться своей очереди и человек резко срывается с места, пересекает дорогу с замершими возами и устремляется в поле. Он бежит быстро, мне даже кажется, что у него есть шанс добежать до рощицы и затеряться там, но, видимо, он так же как и я — не знает, на что способны Остроухие.
Потому что двое Этих буквально взлетают над землей и табором — Святые Духи! Возможно ли такое? Они быстры — они так бесовски быстры, что даже просто уследить за их движением сложно. Они не бегут, они почти летят, и плащи их трепещут за спинами как крылья. Они как две большие вороны, пытающиеся взлететь. И с каждым прыжком им это удается все лучше и лучше. Даже собаки не бывают столь быстрыми!
Третий, оставшийся с людьми, выдергивает из-под плаща какую-то палку, делает над ней короткое движение и уже снаряженный лук смотрит в спину убегающему человеку. Щелчка тетивы не слышно, но беглец спотыкается, хватается за ляжку. Его бег замедляется, и все-таки он продолжает скакать дальше на подраненной ноге. Весь выстрел — от появления лука до поражения цели — два удара сердца!
Еще дед рассказывал, что никакому человеку справиться в одиночку с Остроухим не под силу. Я никогда не видел сам, на что они способны, а рассказы редких очевидцев принимал за обычные сказки. Но вышло, что все эти байки не передают и половины их стремительности, скорости и силы. Теперь мне становится окончательно понятно, что в честной борьбе у людей против них нет ни одного шанса.
Бедняга! Он надеялся удрать!
На спину дядьке приземляются сразу оба преследователя, на мгновение они все сливаются в какой-то копошащийся клубок, но он сразу распадается, один из Анку взваливает бедолагу к себе на плечо и они легким шагом возвращаются обратно. Это существо несет человека так, будто тот не весит ничего, будто и не человек это, а только легкое перо.
Его бросают на траву и один из Остроухих остается с ним. Он прижимает свою жертву ногой к земле и внимательно следит за остальными.
Проверка заканчивается быстро — у всех оставшихся таборян документы в порядке.
Люди быстро разбегаются по телегам и обоз резво устремляется в путь — спешит быстрее покинуть Остроухих и их жертву. Коровы мычат, их награждают увесистыми тумаками, овцы блеют и путаются под ногами у лошадей, тянущих возы; вся эта суматоха и круговерть, охваченная страхом, постепенно удаляется и теряется между холмов.
Пока обоз на виду, Эти стоят и смотрят ему вслед, но едва за поворотом исчезает последняя телега, Анку собираются вокруг несчастного. Они о чем-то советуются, потом один опускается на колени и снимает маску! Очень далеко и мне не видно его нечеловеческой морды, но если он похож на тех, кто висели вниз головой в башне, то бедняге должно стать жутковато. Анку поднимает обе руки вверх, будто возносит молитву Святым Духам, потом резко бросает их вниз и сам склоняется над бедолагой.
Даже отсюда я слышу отчаянный вопль, его срывающийся голос звенит так, что у меня закладывает уши, я вижу, как человечек сучит ногами, но двое других Анку по очереди припадают к нему и звуки тают, исчезают, иссякают.
Мне страшно и мерзко на это смотреть и я прячу голову в рукавах, лишь изредка осмеливаясь выглянуть из-под складок одежды. Я боюсь увидеть, как они живьем жрут человека. Я боюсь, что после такого очень долго не смогу спокойно смотреть на еду. Я боюсь столкнуться с несчастным взглядами и принять всю его боль, его несчастную планиду, его неудачу.
Один Анку поднимается и обводит взглядом окрестности — будто почуял что. Он не замечает меня, но мне все равно становится не по себе, по затылку пробегает холодная волна, словно прикосновение ледяной руки Смерти. На нем нет маски! И в искаженных чертах его бледного, измазанного кровью лица я узнаю трактирщика-Пауля! Видно плохо и скорее, это догадка и морок, но я почему-то убежден, что это Пауль и никто другой! А кровосос настораживается, начинает вытягивать голову на длинной шее в мою сторону — будто пытается дотянуться ею до моего холма.