Охота на тигра. Танки на мосту!

В обеденный перерыв пленных не погнали в лагерь, они получили тут же, в карьере, свои порции — черпак баланды и две ложки овсяной каши, наполовину состоящей из остюков и семян сорняков. Пленные расположились на отдых где попало. Пользуясь этим, Юрий Ключевский как бы случайно оказался рядом с пленным из второго барака по кличке Язь. Их разговор продолжался минуты две, не больше.
Вечером того же дня, как только стемнело, Язь встретился у дверей второго барака с невысоким, коренастым пленным. Они тотчас же отошли в сторону и остановились, прижавшись друг к другу спинами. Даже вблизи могло показаться, что это стоит один человек. Молчали долго, вглядываясь в темноту, прислушиваясь. Наконец товарищ Язя, по кличке Корень, заговорил, поворачивая голову и бросая через плечо едва слышные короткие фразы.
— Семен сообщил только что: всем, кто лежит в больницах, сделан укол. Они умрут этой ночью. Больницу закроют. Лечить никого не будут. Заболел — получай укол. Или конвоиры пристрелят в дороге. Коменданту нужны только здоровые.
— В больнице наши — Братовой, Камень...
— Погибли. Семен ничего не мог сделать. Узнал поздно. Что у тебя? 
— По паролю Южного пришел второй. Знаешь, кто он? Чарли из четвертого...
— Чарли? Он связан с Годуном или самостоятельно?
— Связан.
— Что он тебе сказал?
— Попросил хорошенько продумать поведение Полудневого...
— Южного!
— Да, да... Чарли просил меня задуматься над такими вопросами: не следует ли предположить, что план, выполненный Южным, был разработан другими, но они не могли осуществить его, так как их отчислили из ремонтной бригады? Может быть, именно это заставило их поделиться своей тайной с Южным и уговорить его пойти в ремонтную бригаду?
— Вопросики... Хитер Чарли. Знал, что ты отнесешься к нему с недоверием.
— Тем не менее получается убедительно.
— Что ему от тебя нужно? Есть какой-нибудь план?
— О плане он не распространялся. Сказал, что грандиозный, но подробности может сообщить только за два-три дня до начала. Ему нужны люди, абсолютно надежные, готовые на все. И он спросил, могу ли я порекомендовать ему кого-либо из четвертого барака.
— Обязательно из четвертого?
— Да.
— Сколько человек ему нужно?
— Сказал, желательно восемь человек, но если найдется больше — тоже не помешает. Я ему ничего не обещал, но об одном — Ивашине — они уже знают.
— Сколько у тебя в четвертом?
— С Ивашиным трое.
— Не густо. Давай погуляем. Я должен подумать. Уж очень это на тонкую провокацию похоже.
— Пароль точный. Южный не мог ошибиться. Знал толк в людях.
— Вроде... И все-таки как бы нам не попасться.
Они разошлись и через несколько минут встретились снова, на этот раз у раскрытых дверей барака. Коренастый сказал на ходу:
— Семен должен проверить этого. На рентгене.
— Думаешь... 
— Для успокоения души. Цыган говорил: «Усе може буть».
— Только без...
— Цел будет. Если чистенький — на твою совесть и ответственность. Без дела не встречаемся.
— Добро.
Разошлись не попрощавшись, не взглянув друг на друга.
  
Требуется месячный срок
 
 
Коменданту Каменнолужского лагеря
 
унтерштурмфюреру Витцелю
 
Донесение
Спешу уведомить Вас, что человек из четвертого барака, по тайной кличке Блоха, обратился ко мне с просьбой. Он ходатайствует о том, чтобы его на несколько дней посадили в карцер. Он жалуется, что не сможет долго состоять на общих работах при граните в карьере по состоянию ухудшившегося слабого здоровья, а также пленные подозревают в нем стукача. Это создает для него большие трудности выполнять обязанности осведомителя, и для поднятия его авторитета в бараке было бы хорошо ему отдохнуть в карцере, если он и там будет получать паек и надбавку.
Прошу вас разрешить провести такую акцию по отношению указанного ценного агента Блохи.
Имею честь поставить свою подпись на вышеизложенном.
 
Староста барака № 4 Владимир Баглай.
 
Резолюция
Мысль заслуживает внимания, но с ее реализацией следует повременить.
 
 
Унтерштурмфюрер Витцель.
 
В опустевшей лагерной больнице начали делать побелку, чтобы хоть как-нибудь перебить ужасающий запах карболки, каким были пропитаны все стены. Этот маленький барак полностью отводился под жилье для внутрилагерного начальства — переводчиков, старост, поваров.
Ключевский, к немалому своему удивлению, был зачислен в бригаду маляров. Возможно, это была чистая случайность, возможно, старший переводчик запомнил пленного с жетоном № 13, который малевал на кирпичных стенах рембазы придуманные гауптманом уроки, и включил его в список. Между тем работой маляров руководил не Цапля, а его помощник — переводчик Нестеренко, молодой чубатый украинец с мутными, веселыми, будто пьяными глазами. Он следил, чтобы маляры не бездельничали, вкладывали, как он говорил, в работу всю душу. Иногда Нестеренко добавлял с похабнейшей улыбкой: «Всю душу, потому что тела у вас, гы-гы-гы, нет, одни скелетины». Он был довольно жизнерадостен, этот сукин сын, любил грубые шуточки, заковыристо ругался, но рукам воли все же не давал. И все поглядывал, поглядывал на Юрия Ключевского, а в обеденный перерыв заявил, что все могут идти к котлу, а халтурщик Чарли останется до тех пор, пока заново не побелит стену.
Маляры ушли, Юрий принялся за работу, стараясь, чтобы меловая жижа покрывала стену равномерно и щетка не оставляла следов. Нестеренко, насвистывая немецкую песенку, стоял позади, очевидно, следил за каждым его движением. Ну и гад. Чего это он прицепился? Стена, как стена, белая. Конечно, отсутствие навыков... Какой он маляр. Спокойно, только не делать ошибок, движение руки должно быть экономным, точным. Кисть в банку, ни капли лишнего, осторожный и быстрый взмах руки и уверенный плавный книзу. Между прочим, есть какой-то секрет в этих однообразных движениях, они успокаивают. И белый цвет тоже. Милый Том Сойер, ты знал эти секреты. Может быть, пан Нестеренко соблазнится, даст ему яблоко, чтобы получить взамен эту кисть. Вверх — вниз, быстро и плавно. Он идет по заснеженной равнине — чистый, нетронутый снег. Нет, это белый утренний туман лег на землю... Нет, это молоко струится по стене... Нет, это цветение вишневого сада...
— Ладно, Чарли, — сказал вдруг Нестеренко. — Кидай ту мороку. Все равно Айвазовский из тебя не получится. Кидай, кидай, у меня разговор с тобой.
Юрий оглянулся, удивленно взглянул на переводчика.
— Чего испугался? Не пропадет твоя баланда. Сейчас мы выясним некоторые вопросы, и пойдешь себе. Куришь?
Нестеренко щелкнул портсигаром.
— Нет, не курю. Слушаю вас, пан переводчик.
Туман ушел из глаз Нестеренко, темно-карие, теплые, они весело смотрели на Юрия.
— Давай без панов, Юрий Николаевич. Так, кажется, тебя величают? А то придумали какую-то кличку, точно для собаки... Так вот, Юрий Николаевич, хочу сделать тебе предложение. Ты ведь культурный, образованный человек, без предрассудков, надеюсь, и должен правильно понять меня. Немцам нужна информация. Мне приказано убедить тебя... Ну, конечно, будут льготы, работа полегче, дополнительное питание.
Всего мог ожидать Юрий, но только не этого — его вербуют в осведомители. Вот так задача. Во рту сразу стало сухо.
— Вы неудачно сделали выбор, пан переводчик.
— Я знал, что вы испугаетесь, Юрий Николаевич, начнете отказываться, — переходя на вы и как-то грустно улыбаясь, сказал Нестеренко. — Над вами все еще довлеют старые понятия — родина, честь, солдатский долг, измена. Смею вас уверить, все это только слова, пустые слова. Я на своем горьком опыте убедился.
— Дело не в словах, пан переводчик. Я просто не гожусь для такой роли.