Охота на тигра. Танки на мосту!
Но Люба уже не обращала внимания на пьяного танкиста. Затаив дыхание, она смотрела на лежавшую перед ней на верстаке книгу, на обложке которой значилось крупными буквами: «Т-6 «ТИГР». Материальная часть, боевое использование, технический уход». То же самое, только более мелкими буквами, было напечатано на корешке. Боже мой, ведь она уже однажды видела где-то эту книгу, нет, не всю книгу, а только голубоватый коленкоровый корешок с бросающимся в глаза словом «Тигр». Видела, видела... Где?
Она не заметила того момента, когда в настроении Густава произошел резкий перелом, и воинственный пыл танкиста сменился позорной плаксивостью. Густав внезапно приостановил свой устрашающий танец. Тяжело дышащий, вспотевший, он смотрел на Любу так жалостливо, будто только эта русская девушка могла понять его по-настоящему и посочувствовать, пожалеть...
— Фронт. Я убиваю. Раз, два... Много-много раз убиваю. Потом — бах! — убивают меня. Меня нет. Совсем нет. Ничего нет.
Он хотел было начать играть, но едва приложил гармонику к губам, как из его глаз покатились слезы.
— Мама, бедная мама... — говорил он, всхлипывая и не вытирая слез. — Она ждет, ждет, моя бедная мама.
Это было так неожиданно и необычно, что Люба не поверила своим глазам.
Густав плакал, вспомнив мамочку... А книга лежала на верстаке. Что делать? Прикрыть ее чем-нибудь? Но она не успела. В кладовую, громко стуча ногами, ввалились лейтенант Бегнер и еще один танкист без знаков различия на погонах, которого танкисты и мастера звали Карлом.
Лейтенант высокомерно окинул внимательным, острым взглядом верстак, девушку, сидящую за тетрадкой, плачущего Густава.
Очевидно, ему не впервой было видеть своего подчиненного в таком состоянии, и он не удивился, а лишь брезгливо скривил губы.
— Опять набрался, скотина... Как вы выглядите, фельдфебель?! Сейчас же приведите себя в порядок.
Густав попытался вытянуться, застегнуть пуговицы на куртке, но его сильно покачивало, пальцы путались, и пуговицы не хотели лезть в петлю. Карл помог ему, ловко одернул полы куртки и, взяв за плечи, попытался поставить фельдфебеля в почти безукоризненное вертикальное положение.
— Как вам не стыдно, фельдфебель? — хорошо поставленным командирским голосом распекал подчиненного лейтенант, — Боевой немецкий офицер, танкист... Появляется в таком виде, распускает нюни. И перед кем?
Лейтенант Бегнер метнул взгляд на кладовщицу, старательно заполнявшую графы в своих тетрадках и не обращавшую на него внимания, заметил на верстаке раскрытую книгу, видимо, показавшуюся ему знакомой, но тут его внимание отвлек Густав, промычавший что-то по поводу предстоящей отправки на фронт и необходимости хоть немного встряхнуться, находясь в тылу.
— Молчать! — повернулся к нему Бегнер. — Если бы не отправка на фронт и не ваши прошлые заслуги, я бы немедленно передал дело в военный суд.
Лицо Карла, стоящего позади лейтенанта, расплылось в лукавой улыбке, его явно потешала эта сцена, он знал прекрасно, что никакое серьезное наказание Густаву не угрожает, так как члены экипажа связаны одной боевой судьбой и стоят друг за друга горой, не дают в обиду,
— Сейчас же в комнату! — театрально гремел лейтенант. — Сдать оружие, домашний арест до утра. Карл, веди его.
Люба замерла. Книга лежала перед ней на верстаке: «Т-6 «ТИГР». Материальная часть, боевое использование, технический уход». Неужели останется?
Карл, поддерживая фельдфебеля под локоть, повел его к двери. За ними, поджав губы, двинулся лейтенант Бегнер.
Книга осталась на верстаке. Забыли. Она возьмет ее с собой, за ночь переведет нужную главу, скопирует чертежи и рисунки. А утром книга снова будет лежать там, где ее оставил Густав.
Уже на пороге лейтенант Бегнер, как бы вспомнив что-то, оглянулся, устремив свой взгляд на верстак.
— Негодяй, — прошипел он, хватая книгу. — Морду набить мало. Одну уже потеряли... Ну, я ему покажу!
Хлопнула дверь. Люба закрыла лицо ладонями. Боже, какая она неумелая, беспомощная в таких делах. Ведь книга была почти в ее руках. Стоило только прикрыть ее тетрадкой, и пьяный Густав не вспомнил бы о ней до утра. Да вообще вряд ли он будет помнить о том, что заходил сюда. Теперь книга у лейтенанта Бегнера, и заполучить ее невозможно. У Любы было такое ощущение, будто кто-то подразнил и жестоко посмеялся над ней. Но где же все-таки видела она корешок такой книги? Совсем недавно... Кажется, в стопке среди других книг, кажется, на чьем-то письменном столе. У Верка? А ведь похоже, очень похоже...
Люба выскочила в коридор, постучала в дверь кабинета начальника ремонтной базы. Она редко заходила сюда и всегда по какому-нибудь служебному делу, поэтому сочла возможным использовать личный мотив.
Верк был один. Он что-то высчитывал на листке бумаги и поднял усталые глаза на девушку, когда она близко подошла к столу. Люба сказала, что пьяный танкист Густав заходил в кладовую, устроил ей спектакль и у нее сейчас сильно разболелась голова. Не разрешит ли ей начальник закончить работу завтра утром, она придет на базу пораньше и, кстати, если будет оставлен ключ, сделает уборку в его кабинете. С такой просьбой кладовщица обращалась к Верку впервые. Гаутман внимательно посмотрел на нее и отвел глаза в сторону, о чем-то раздумывая. Люба успела несколько раз бросить взгляд на корешки лежащих на столе книг и с огорчением убедилась, что ничего похожего на учебник для танкистов среди них нет.
— Я разрешаю, — сказал Верк со своей мягкой, чуточку насмешливой улыбкой. — Ты придешь завтра раньше и, если будет время и желание, уберешь здесь. Ключ будет находиться у начальника охраны. Но услуга за услугу. Сейчас ты поедешь к своей подруге. Посидишь с ней, выпьешь кофе, поболтаешь. Всякие там воспоминания... Ты сама видишь, как я занят в эти дни, а Алла вынуждена сидеть дома одна и, естественно, скучает, хандрит и даже... даже ревнует. Развей ее глупые мысли, развесели. И, пожалуйста, не давай ей много пить... Буду благодарен. Идем, я скажу шоферу, чтоб он отвез тебя. А танкисты... Что взять с фронтовиков? Не обращай на них внимания, скоро мы с ними распрощаемся.
Через несколько минут из ворот рембазы вышел «оппель-капитан». Рядом с шофером сидела Люба, ветер трепал уголки ее скромного серенького платочка. «Последняя надежда... — думала она. — Возможно, корешок учебника я видела на квартире Верка, когда после смерти мамы не удержалась и зашла к Алке поплакать». Да, она заходила к Алле, все-таки Алла хорошо знала их семью и мама ее когда-то любила. Тогда в горе она, Люба, не обращала ни на что внимания, но ее зрительная память могла вобрать в себя некоторые, бросившиеся в глаза мелочи. Вот и корешок книги с неожиданным, набранным крупными буквами словом «ТИГР» мог запомниться ей.
Перед самым отбоем встретились у лагерной уборной Ключевский и Полудневый.
— Она не сможет достать. Попытайтесь на «четверке» — стены тонкие, глина, — сказал Юрий.
— Застрянет «четверка»...
— А может, рискнешь на этом...
— Робею, боюсь... — признался Полудневый. — Понимаешь, нет у меня уверенности. Машина неизвестная, на ерунде можно погореть.
— Что ты, Рома? Возьми себя в руки, мобилизуйся.
— Вот что, Чарли, мать ваша принцесса, — разозлился Полудневый. — Ты свое сделал и не путайся под ногами. Мы сами... Сами с усами.
Разошлись.
Алла обрадовалась приходу Любы, пустила слезу, расцеловала подругу. И начались сетования: Оскар ее разлюбил, у него, наверное, есть другая. А за ней, за Любой, он случайно не ухаживает? Конечно, конечно, она верит ей... Черт с ним, она найдет другого, уедет с ним в Германию.
Жалкая, слезливая бабья болтовня. Как опустилась, поглупела Алка. Даже красивое лицо приобрело что-то неприятное, отталкивающее. Боится потерять своего Оскара...
И Люба, выполняя наказ своего начальника, захватила инициативу, легонько подталкивая хозяйку, прошла с ней в горницу, уселась на диван, невдалеке от письменного стола. Все вышло очень естественно, но сердце Любы билось все сильней и сильней, она боялась взглянуть на книги, двумя стопками возвышавшиеся на письменном столе. Последняя надежда.