Женщины
Она стянула лифчик с трусами и забралась в кровать.
— Вставай, Фрэнсис.
Фрэнки с трудом разлепила глаза, в них словно насыпали песка.
Она села, чувствуя себя помятой. Она снова была на полу.
— Жду тебя на кухне, — сказала мама с тревогой и вышла из комнаты.
— Хорошо, — сказала Фрэнки и почувствовала запах изо рта. Когда она в последний раз чистила зубы?
Она дохромала до шкафа (когда она успела подвернуть ногу?), отставила в сторону старый пого-стик, отодвинула хулахуп и наконец добралась до розового махрового халата. Надев его, вышла из спальни. И почему раньше ей нравился этот отвратительный розовый?
— Ну наконец-то. — Мама сидела за кухонным столом и улыбалась.
Фрэнки налила себе кофе и села напротив.
— Где папа?
— Выглядишь ужасно, Фрэнсис.
— Мне снились кошмары.
— На обед я забронировала столик в клубе. Тебе пора возвращаться к жизни. Будем только мы, девочки.
Фрэнки отхлебнула кофе, смакуя его горьковатый, насыщенный вкус. Образы из ночных кошмаров облепили сознание, словно паутина.
— Ты правда думаешь, что твой клуб — это и есть жизнь?
Мама нахмурилась:
— Да что с тобой такое?
— В меня плюнули в аэропорту, — сказала Фрэнки, удивившись, как сорвался голос. — И назвали детоубийцей.
От изумления мама открыла рот, затем медленно закрыла.
— Я позвонила Полу и записала тебя на утро. Новая стрижка всегда поднимает настроение.
— Конечно, мам. Я знаю, что внешний вид для тебя все. Где папа?
— Я купила тебе новую одежду. Она уже в шкафу.
— Мам? Ты не ответила, где папа.
— Прошу, дай мне немного времени, Фрэнсис. Хоть крошечное предупреждение о твоем приезде было бы очень кстати.
— Дата известна за год, мам.
— Тебе все равно стоило позвонить. Прими душ и оденься. Ты же знаешь, я ненавижу опаздывать.
Фрэнки кивнула, взяла чашку с кофе и поднялась в спальню. В шкафу она нашла одежду, которую купила мама.
Штаны клеш, клетчатый костюм и несколько блузок. Все на размер больше нужного. И ничего из того, что ей нравилось. Она надела красное платье, которое купила на Кауаи, колготки и сандалии. Ну и что, что сейчас март? В этом платье ей было спокойно, оно напоминало, что через двадцать три дня Рай вернется домой.
Раздраженная мама ждала ее у входной двери. Увидев Фрэнки, она приподняла идеальную бровь. И чем ближе подходила Фрэнки, тем сильнее раздувались мамины ноздри.
— Да. Пахнет плесенью. Я знаю.
— Пойдем. — Мама выдавила улыбку.
Через пятнадцать минут они с мамой уже сидели в салоне красоты, вокруг Фрэнки суетился Пол.
— Кто тебя стриг, милочка?
— Я сама, — сказала Фрэнки. — Или подруга.
— Чем? Мачете?
Фрэнки улыбнулась:
— Очень может быть. Я только что из Вьетнама.
Его лицо скривилось от неприкрытого отвращения. Он даже отступил назад.
— Могу сделать косой боб до подбородка. Пойдет?
Его взгляд ранил ее, но она должна была быть к такому готова.
— Вполне. Мне все равно.
Пол принялся за работу: мыл, расчесывал, стриг и укладывал. Но когда он стал закалывать волосы на затылке, Фрэнки резко его остановила:
— Только без этой девчачьей херни, Пол.
Мама резко втянула воздух.
— Следи за языком, Фрэнсис. Ты не сапожник.
Наконец Пол закончил, Фрэнки встала и посмотрела в зеркало. Темные волосы обрели прежний блеск, сзади Пол сделал начес и идеально выровнял волосы по линии подбородка. Длинная челка теперь была зачесана набок.
— Очень мило. Спасибо.
Он сухо кивнул и отошел.
В загородном клубе Коронадо их «кадиллак» встретил чернокожий служащий и открыл для Фрэнки дверь. Она вышла и почувствовала странный диссонанс. Как холодный мир белых богачей может существовать в своем пузыре, пока вокруг люди выходят на улицы, протестуют против насилия, сражаются за гражданские права, а во Вьетнаме бушует война?
Главное здание было спроектировано как огромная старомодная гостиная, где все концентрируется вокруг массивного камина. Тут и там небольшими группами сидели мужчины, курили и выпивали. Коктейли на обед были здесь обычным делом. В комнате справа несколько женщин играли в бридж. В воздухе плыли волны сигаретного дыма.
Официантка проводила их к любимому столику родителей Фрэнки, с видом на бассейн. Белая скатерть, серебряные приборы, фарфоровые тарелки и букет цветов в центре стола.
Фрэнки села.
— Как чудесно выбраться на обед с моей девочкой, — сказала мама, доставая тонкую сигарету из серебряного портсигара.
Подошла другая официантка, и мама заказала две «Кровавые Мэри».
— Не рановато ли, мам?
— И ты туда же, Фрэнсис?
— О чем ты?
— Твой отец постоянно упрекает меня за каждый бокал. Если видит, конечно.
Прежде чем Фрэнки успела придумать остроумный ответ, к их столику приблизился пожилой мужчина — брыли как у бульдога, серая военная шляпа и коричневый костюм с тонким галстуком.
— Бетти, — сказал он с улыбкой. — Как всегда, в норме и в отличной форме. Моя Миллисента говорит, в этом году у тебя есть все шансы выиграть турнир.
— Миллисента мне льстит. — Мама улыбнулась. — Фрэнсис, помнишь доктора Бреннера?
— Не может быть! Фрэнсис! Уже вернулась из Флоренции?
— Флоренции?.. — Растерявшись, Фрэнки попыталась что-то сказать, как вдруг услышала громкий треск.
Летят.
Она кинулась на пол.
— Фрэнки? Фрэнки?
Что за черт?
Туман рассеялся. Она больше не во Вьетнаме. Она в обеденном зале загородного клуба растянулась на полу как дура. Рядом официантка, стоя на коленях, собирала битое стекло.
Доктор Бреннер протянул руку и помог ей подняться.
— Фрэнки? — строго сказала мама. — Как ты умудрилась упасть со стула?
Фрэнки не понимала, что случилось. Все казалось таким настоящим.
— Я… не… — Она дрожала, ее прошиб холодный пот. Она убрала волосы со лба и натянула улыбку. — Простите. Я только что из Вьетнама и…
И что?
Доктор Бреннер отпустил ее руку.
— Во Вьетнаме нет женщин, дорогая.
— Есть, сэр. Я провела там два года.
— Твой отец сказал, ты учишься за границей.
— Что? — Фрэнки повернулась к матери: — Вы совсем охренели?
Доктор Бреннер мгновенно испарился, как ветром сдуло.
Мама посмотрела вокруг, надеясь, что они не привлекли лишнего внимания.
— Сядь, Фрэнсис.
— Вы врали о том, куда я уехала?
— Твой отец решил…
— Он стыдится меня? Стыдится моей службы? И это после стольких рассказов о героях войны?
— Сядь, Фрэнсис. Не устраивай драму.
— Может, я и тебя позорю? Думаешь, это драма? Нет, мама. Драма — это когда солдата привозят в госпиталь с собственной ногой в руках. Когда…
— Фрэнсис Грэйс…
Из глаз Фрэнки хлынули слезы. Она выбежала из клуба, слыша, как люди перешептываются у нее за спиной. Скоро поползут слухи о «той самой дочери Макгратов», и это было бы даже смешно, если бы не было так больно.
Она бежала, пока не ощутила обжигающую боль в боку, остановилась, решив поймать такси.
Потребовалось только вытянуть руку. Никакой формы, никаких косых взглядов.
Такси притормозило уже через минуту, водитель опустил стекло:
— Куда?
Куда?
Казалось, что здесь, на острове, который она так любила, ей больше не было места.
Но куда еще ей податься?
— Бульвар Оушен, — сказала она со вздохом и вытерла глаза.
Ей некуда было идти.
Оказавшись дома, она вытащила листок голубой почтовой бумаги и дрожащей рукой стала писать Раю. Она хотела излить кому-то душу, облегчить свою боль.
22 марта 1969 г.
Любовь моя,Я невозможно скучаю. Считаю дни до твоего возвращения.
Дома ужасно. Я не знаю, как быть. Родители выдумывали всякую чушь, лишь бы никто не узнал, что я служу во Вьетнаме. Настолько они меня стыдятся. Я страшно злюсь, злюсь как никогда раньше. Я в ярости. В бешенстве. Сегодня я закатила сцену в загородном клубе. Это какая-то новая ярость, я не могу ее контролировать, она пожирает меня изнутри. Может, мне просто нужно выспаться…
Все здесь так странно, все перевернуто, я еще даже не рассказала о тебе родителям. Не уверена, что им есть дело.
С нетерпением жду твоего приезда.