Женщины

Дома так называемое Лето любви подошло к концу, протесты стали громче, масштабнее и злее. Даже здесь война вызывала ярость. Солдаты, нарушая армейские порядки, рисовали на касках пацифики.
К шести она уже собрала чемодан и сумки, написала Марджи прощальную записку.
 
Знаю, ты расстроишься, что я не разбудила тебя перед уходом, но очень скоро ты поймешь, почему это так трудно. Прощания — наша профессия, но привыкнуть к ним невозможно. Будь сильной. И спасибо за то, что отправишь мне домой чемодан.
   
Она надела парадную форму, колготки и блестящие черные туфли. Зеркала в полный рост у них не было, но она знала, что больше не похожа на ту большеглазую девочку, что приземлилась во Вьетнаме два года назад. Да и форма пропахла плесенью.
Фрэнки открыла дверь хижины и увидела Рая. Он курил, прислонившись к столбу.
— Готова? — спросил он, забирая у нее из рук дорожную сумку.
— Не очень.
В лагере было удивительно тихо. Они направились к вертолету, залезли в кабину, и «хьюи» взмыл в воздух.
В аэропорту Сайгона Фрэнки поблагодарила пилота, сдала багаж и разрешила Раю проводить ее до «Птицы свободы», которая отвезет ее домой.
На взлетной полосе к самолету тянулась длинная вереница солдат. Поднявшись по трапу, они ныряли в огромный салон «Брэниффа». Было тихо — ни шуток, ни смеха. Только не сейчас, пока они еще во Вьетнаме.
— До твоего отъезда двадцать семь дней, — громко сказала Фрэнки, перекрикивая рев двигателей.
Двадцать семь дней. Для войны — вечность.
Не бойся, Макграт.
Мимо проехал джип с вооруженными солдатами, которые высматривали снайперов.
Раздалось несколько выстрелов. Где-то вдалеке прогремел взрыв. На одной из взлетных полос что-то загорелось.
Рай смотрел на нее.
— Фрэнки… Я не знаю, как сказать… Я… не…
— Я понимаю, — сказала она, дотронувшись до его небритого подбородка. — Я тоже тебя люблю.
Он выдохнул, не отрывая взгляда от ее лица.
— Как же я буду скучать.
Потом крепко обнял ее и поцеловал в последний раз. Фрэнки стояла, прижавшись к нему, сколько позволяло время, а затем медленно отпустила.
Никаких прощальных слов. Слова не приносили удачу.
Лишь поднявшись по трапу, она обернулась.
Один, высокий и стройный, Рай стоял в своей потрепанной форме, в надвинутой на глаза кепке с эмблемой Морских волков. Отсюда, с высоты трапа, он выглядел таким мужественным — идеальный моряк, — но она видела, как стиснуты у него челюсти. Он поднял руку, постоял так немного и прижал ее к груди.
Фрэнки кивнула, помахала в ответ и зашла в самолет. Почти все места уже были заняты солдатами, которые с опаской поглядывали на дверь, словно в любую секунду мог ворваться чарли с автоматом. Все понимали, что пока они не покинут воздушное пространство Вьетнама, ни о какой безопасности не может быть и речи.
Найдя место в правой части салона, Фрэнки закинула наверх сумку и села у иллюминатора. Увидев Рая, приложила руку к стеклу.
Дверь закрылась, щелкнула. Через пару минут самолет поехал по взлетной полосе, то и дело подпрыгивая на ямах от взрывов. Разогнавшись, он начал медленно взлетать.
Фрэнки смотрела в иллюминатор — мимо проплывали белые облака, раздираемая войной земля осталась внизу, они направлялись в сторону безопасного дома.
Пассажиры зааплодировали.
— Валим отсюда! — крикнул кто-то.
Фрэнки с удивлением поняла, что ей почти грустно.
Как бы плохо ни было во Вьетнаме, как бы сильно она ни злилась на правительство и на войну, как бы ни была напугана, здесь она чувствовала себя живой. Нужной и важной. Женщиной, которая меняет мир.
Это место навсегда останется в ее сердце. Здесь она нашла себя и теперь боялась, что «дом» больше не то место, которое она помнила.
После тридцати четырех часов полета и шести часов пересадки на авиабазе Трэвис в Северной Калифорнии Фрэнки наконец прибыла в пункт назначения. Она смотрела в овальное окно на загруженную взлетную полосу международного аэропорта Лос-Анджелеса.
День был в самом разгаре. Яркое солнце до боли слепило глаза. В голубом небе ни единого облачка.
Калифорния.
Золотой штат.
Дом.
Она собиралась позвонить родителям еще на базе в Трэвисе, но когда до нее дошла очередь, развернулась и ушла, сама не зная почему.
В зоне прилета было полно народу. На сиденьях и на грязном полу спали военные, подложив под голову дорожные сумки. Каждый ждал своего рейса домой. В этом было что-то неправильное. Мужчины, в которых стреляли, которых ранили, лечили и снова отправляли в бой, спали на полу в перерывах между рейсами. Армия оплачивала перелет только до основного аэропорта, билеты в родной город нужно было покупать самим. Настоящая благодарность за службу стране.
Подходя к пункту выдачи багажа, Фрэнки увидела протестующих с плакатами в руках. «Закончи войну, пока она не прикончила тебя! Закидывайся ЛСД, не кидай бомбы! Выметайтесь из Вьетнама СЕЙЧАС ЖЕ! Бомбить ради мира — как трахаться ради девственности!»
Заметив девушку в военной форме, они энергичнее затрясли плакатами, словно пытаясь ее убедить.
Кто-то плюнул в ее сторону.
— Нацистская сука! — крикнул какой-то парень.
Фрэнки застыла на месте.
— Что за…
Рядом с ней появились двое морпехов.
— Не слушайте этих уродов, — сказал один, взял ее под руку и повел к ленте выдачи багажа. — Нам нечего стыдиться.
Фрэнки не понимала. Почему в нее плюнули?
— Возвращайтесь во Вьетнам! — кричали в толпе. — Здесь не нужны детоубийцы.
Детоубийцы?
На ленту выехала ее дорожная сумка. Фрэнки уже собиралась взять ее, но один из морпехов подхватил сумку раньше:
— Позвольте, лейтенант.
— Сама пусть тащит свои манатки, — выкрикнул протестующий. Остальные засмеялись.
— Спасибо, — сказала Фрэнки. — Я, конечно, слышала о протестах, но это…
Она посмотрела на людей вокруг: мужчины в костюмах и женщины в платьях, никто из них даже не попытался ее защитить. Неужели они думают, что это нормально — плевать в медсестру, которая только вернулась с войны? Такого можно было ожидать от хиппи и протестующих, но не от обычных людей.
— Не парад победы, конечно, — сказал морпех.
— Мы проигрываем, людей такое не радует, — сказал другой.
Фрэнки посмотрела на парней и увидела призраков в их глазах. Призраков, которые жили и в ней.
— Мы дома, — сказала она, ей хотелось верить, что это главное.
Она видела, что им тоже этого хочется.
Выйдя из аэропорта, Фрэнки поблагодарила морпехов и попрощалась. Озираясь в поисках такси, она начала замечать взгляды прохожих. Сначала все удивленно распахивали глаза — не каждый день встретишь девушку в форме, — а потом недоверчиво, почти с отвращением прищуривались. Кто-то смотрел сквозь нее, будто ее и нет. Ей даже захотелось переодеться, но это желание тут же пропало.
К черту их. Она не позволит себя стыдить.
Стоя на обочине, Фрэнки вытянула руку, надеясь поймать такси.
Из средней полосы выехала желтая машина. Подъезжая к ней, таксист замедлил ход. Фрэнки уже сошла с тротуара, но тут водитель что-то ей прокричал, показал средний палец и остановился рядом с мужчиной в костюме.
Такси одно за другим сначала обнадеживающе притормаживали, а затем уносились прочь.
В конце концов она сдалась и купила билет на автобус. Таща тяжелую сумку к остановке, она старалась не замечать косые взгляды.
Что не так с этим миром?
Спустя четыре часа и три пересадки она добралась до Коронадо. За это время в нее плюнули четыре раза и показали средний палец больше раз, чем она могла сосчитать, зато она успела привыкнуть к тому, как на нее смотрят (или просто перестала на это реагировать). Помочь с тяжелой сумкой никто больше не предлагал.
  
У паромного вокзала Коронадо ей наконец удалось поймать такси. Угрюмый водитель предпочел не смотреть на нее, но остановил машину прямо у ворот ее дома, за что она была очень благодарна.