Женщины
— Реанимация! Срочно! — прокричал санитар по дороге к вертолету и начал непрямой массаж сердца.
Сердце Джейми остановилось.
— Спасите его! — закричала Фрэнки.
Они погрузили Джейми в вертолет. Санитар запрыгнул на борт и продолжил делать массаж, пока они медленно поднимались.
Фрэнки стояла и смотрела на вертолет.
Она видела, как санитар убрал руки от груди Джейми и покачал головой.
— Не останавливайтесь! У него сильное сердце! — кричала она, но гул мотора заглушал ее голос. — Не останавливайтесь!
Вертолет поднялся в воздух и скрылся в темноте ночи, остался лишь далекий жужжащий звук, а потом исчез и он.
Все.
Как его сердце могло остановиться? Его большое, прекрасное сердце…
Фрэнки закрыла глаза, по щекам потекли слезы.
— Джейми, — сказала она дрожащим голосом. Она мечтала всего об одной минуте, о мгновении, чтобы сказать ему о своих чувствах. В другом мире и в другое время они были бы вместе.
Все, что осталось, — разрывы минометных снарядов, бьющие в такт с ударами ее сердца. Она повернулась, сзади стояла Барб, широко раскрыв руки.
Фрэнки кинулась в объятия подруги.
Обнявшись, они двинулись в сторону клуба. Табачный дым, как обычно, висел даже на улице. Внутри звучало «Нам нужно выбраться отсюда» [24] — их новый гимн.
Барб отодвинула занавеску и вошла.
Внутри было человек десять, все сидели небольшими группами. Сегодня никто не смеялся, не пел и не танцевал — не в эту ночь, не после того, что случилось с Джейми. Какие-то вещи можно отодвинуть на время, забыться в алкоголе или наркотиках. Но не это.
Барб принесла из бара бутылку джина и плюхнулась на грязный диван.
— Думаю, ты созрела для настоящего алкоголя.
Фрэнки села рядом с подругой и положила голову ей на плечо.
Барб отхлебнула из бутылки и протянула ее Фрэнки.
Она уже почти отказалась, но затем подумала: «Какого черта?» Сделала большой глоток и чуть не поперхнулась. На вкус — чистый спирт. Куда хуже, чем виски, который она пила — с Джейми — в свой первый вечер.
Ты в безопасности, Макграт… Я держу.
— За Джейми, — тихо сказала Барб и сделала еще глоток. — Он крепкий орешек, Фрэнки. И мог выжить.
«За Джейми», — произнесла про себя Фрэнки, беря из рук Барб бутылку. Ей хотелось заглушить боль. Она закрыла глаза, в темноте своего разума она видела только, как санитар прекратил делать массаж сердца.
Фрэнки задумалась, всего на секунду, как хорошо было бы никогда не становиться медсестрой, не служить во Вьетнаме, не работать в неврологии, не знать, что значит прекращение массажа сердца.
— У меня новости, — сказала Барб. — Ужасно говорить об этом сейчас…
— Что там? — устало спросила Фрэнки.
— Мне пришла дата отъезда. Отчаливаю двадцать шестого декабря.
Фрэнки знала, что это случится, но ей все равно было больно.
— Хорошо.
— Я не могу подписать еще один контракт.
— Знаю.
Финли. Этель. Джейми. Барб.
— Я так устала от прощаний, — тихо сказала Фрэнки и зажмурилась, чтобы не заплакать. Слезы тут не помогут. Все — значит, все. — За Джейми, — снова сказала она скорее себе, чем Барб, и потянулась за бутылкой джина.
30 сентября 1967 г.
Дорогая Этель,Я не знаю, что и сказать, но если ни с кем не поделюсь, то только продолжу себя обманывать. Джейми больше нет.
Мне сложно дышать от осознания, что я его потеряла. Хочется верить, что он выживет и вернется домой к семье, но это почти невозможно. Его раны… ты и сама прекрасно знаешь, как это бывает. К сожалению, я тоже. Боже, как я устала терять людей.
После его ранения прошло уже три дня, но я даже с кровати встаю с трудом. Я не плачу, меня не тошнит. Я просто… оцепенела. Горе разрывает меня на части.
Знаю, что ты скажешь. Я нужна в операционной. Так же говорит Барб. Я правда пытаюсь погрузиться в работу. Но идти в операционную, зная, что его там не будет, невыносимо. Я потянусь к нему, случайно окликну, но ответит кто-то другой.
Ты говорила, что после потери брата я стала сильнее. Но Джейми даже не был моим. Я все думаю о его жене и сыне. Мне бы хотелось написать им, спросить, вдруг он все-таки жив, но это будет неправильно. Мне там не место. Ведь он бы связался со мной, если бы мог, да? Или нет… Как я и сказала, он никогда не был моим.
Я скучаю по тебе, девочка. Мне бы сейчас пригодилась твоя стойкость. Я бы с удовольствием послушала твои рассказы о лошадях и даже очередную лекцию об истинном значении слова «барбекю».
Надеюсь, в обычной жизни все спокойно.
9 октября 1967 г.
Дорогая Фрэнк,У меня разрывается сердце. Я все думаю о Джейми, его сыне, жене и всех тех людях, которых он мог бы спасти.
Чертова война. Я помню, что чувствовала, когда потеряла Джорджи. Вряд ли есть слова, способные описать это горе. Но ты знаешь, что я скажу. Это Вьетнам.
Ты встречаешь людей, вы привыкаете друг к другу, становитесь ближе, а потом некоторые из любимых умирают. Все уходят, так или иначе. Нельзя просто забрать их с собой. Времени нет, а воспоминания слишком тяжелы. Но помни, часть его всегда будет только твоей, а еще у тебя есть то время, что вы провели вместе. Молись за него. В любом случае, Фрэнк, для тебя он ушел, и ты это знаешь. Ты сама сказала: он никогда не был твоим, как бы сильно ты его ни любила.
Ну а пока не сдавайся и продолжай работать.
С любовью и миром, твоя подруга
Э.
13 октября 1967 г.
Дорогая Этель,Сегодня так жарко, что на полу барака можно жарить мясо, честное слово. Пот застилает глаза.
Спасибо тебе за письмо о Джейми.
Ты права. Как всегда, ты права.
Я о нем думаю. Все время вспоминаю, прокручиваю в голове тот выбор, который мы оба сделали. К счастью, на этой неделе в Тридцать шестом тихо. Но, может, в этом и проблема. Слишком много времени для раздумий.
Думаю, мне очень повезло встретить его и у него учиться. Вьетнам преподает много уроков, даже слишком много, но этот, без сомнения, таков: жизнь коротка. Не уверена, что раньше я и правда это понимала.
Но сейчас я точно это знаю.
Спасибо, что была рядом, даже находясь за полмира от меня. И я бы очень хотела получить еще хоть парочку твоих фотографий. Скучаю.
Фрэнки отложила ручку, глотнула теплой газировки, сложила тонкий листок голубой почтовой бумаги и убрала письмо в тумбочку. Там лежала целая стопка писем из дома, которые Фрэнки иногда перечитывала.
Нужно написать родителям. Она не писала им уже несколько дней — нечем было расцветить рассказ о здешней жизни.
Она могла бы написать, что у нее все хорошо, ведь именно это они хотели услышать. По правде говоря, это хотела услышать мама. Чего хотел отец, Фрэнки понятия не имела. Он не написал ей ни одного письма.
Из писем матери она поняла, что в большом мире все только и обсуждают музыку, хиппи и так называемое «Лето любви». В «Звездах и полосах» о таком даже не писали. Это считалось чем-то непристойным. Впрочем, о том, что солдаты здесь гибли целыми ротами, в газете тоже не было ни строчки.
Она прислонилась к стене и закрыла глаза в надежде заснуть. Во сне ей хотелось увидеть Джейми — воспоминания приносили ей какое-то болезненное утешение, — но сегодня она думала об отъезде Барб.
Как она выживет здесь без лучшей подруги?
Стук в дверь выдернул ее из дремоты.
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге стоял рядовой, кадык на его шее нервно подергивался.