Дьявол в бархате

– Вот как? В таком случае придется поступить по-другому.
Китти открыла рот, обнажив плохие зубы, и снова захлопнула его. Потом прижалась спиной к шкафу, вцепившись обеими руками в головы сатиров.
– Коли вздумаете пороть…
– Вовсе нет. Ты предстанешь перед магистратом. Потом перед следующим. И еще одним. Рано или поздно среди них найдется тот, кто хорошо знаком с тобой. Бьюсь об заклад, на совести у тебя воровство или иное злодеяние, которое карается петлей. Ты красивая и складная, для своих девятнадцати лет – даже слишком. Зачем тебе прятать свою красоту среди горшков, день за днем корпеть над проклятым очагом? Чтобы не угодить на виселицу – вот зачем.
  
Глаза Китти сузились, превратившись в уродливые щелочки.
– Вранье все! – фыркнула она. – Я что, воровка? Чушь собачья!
– Чушь, говоришь? Полагаю, ты с удовольствием водила сэра Ника за нос. Услаждала его слух сладкими речами, в душе потешаясь над хозяином-тугодумом. – Голос Фэнтона стал ледяным и беспощадным. Слова посыпались на Китти как яростные удары хлыста. – Но я тебе не богатенький олух, не «касатик», как ты дважды назвала меня. Да, я знаю, что это означает на вашем воровском наречии.
Китти, видя, что водить сэра Ника за нос больше не удастся, вмиг забыла и о своем тяжелом акценте, и о неуклюжей манере выражаться.
– Позвольте мне сказать, сэр…
– Скажешь. Но прежде выбирай: поссет или магистрат.
Не успела Китти и рта раскрыть, как раздался резкий, дробный стук и дверь кабинета распахнулась настежь.
– Сердечно прошу меня простить, – раздался густой, добродушный голос, в котором не было ни капли сожаления, – но я тебя обыскался, Ник! Заглянул в каждый угол, кроме разве что комнатушки, где ты держишь книги. Вижу, ты уже кончил ублажать свою женушку и даже накинул кое-какую одежку ради меня, – я так тронут. Но у нас на половину девятого намечено одно дельце, ты помнишь? Я чудом проснулся, думал, Богу душу отдам, а ты тут…
Голос смолк.
С порывом воздуха в кабинет ворвался терпкий аромат конского навоза и винных паров, но отчетливее всего ощущался возмутительный запах газов. Фэнтон повернулся к двери и ухмыльнулся. Из всех участников этой истории гравер наиболее достоверно изобразил лорда Джорджа Харвелла.
Белый парик с длинными локонами венчала залихватски сдвинутая набок широкополая шляпа из бобрового меха с низкой тульей, украшенной золотой лентой. Под белыми кудрями задорно поблескивали карие глаза. Прибавьте к этому крупный нос, тонкую полоску белых усов, ухмылку, намек на второй подбородок – и получите точный портрет лорда Харвелла.
Джордж был на два дюйма выше Фэнтона, однако в последнее время заметно располнел, что, по свидетельству Джайлса Коллинза, весьма прискорбно сказалось на его умении владеть шпагой. Он надел костюм из фиолетового бархата; пальцы были унизаны перстнями, рукава оканчивались пышными рюшами, а шею охватывал кружевной воротник. Облачение гостя выглядело кричаще и безвкусно – так, как тот и хотел.
Почуяв неладное, Джордж насупился, однако не смог понять, что именно его встревожило. Оба незамедлительно приступили к исполнению обычного приветственного ритуала.
– Джордж! – воскликнул Фэнтон. – Гнить твоей душонке рядом с Оливеровой.
– Ник! – искренне обрадовался Джордж. – Чтоб тебя обезобразила оспа сильнее, чем Карла, а все лекари в мире передохли.
Пока шел обмен любезностями, Джордж усердно вытирал о нижний край двери сапоги, измазанные конским навозом.
– Прошу, не обращайте внимания на мои манеры, – скорбно произнес Джордж, обращаясь ко всем сразу, – я конченый человек, с тех пор как меня крестили. Никаких шуток. Я уже тысячу раз рассказывал, как… – Его взгляд остановился на Джайлсе. – Погоди-ка, а тебе рассказывал?
– Нет, милорд, – с низким поклоном ответил Джайлс.
– Неужто? Да чтоб меня! – Лорд Харвелл в искреннем изумлении выпучил карие глаза. – Это не такая уж великая тайна. Семейство мое – народ приличный, в большинстве своем. Вот только бабуля моя, чтоб ей провалиться, была немецкой жабой. А мать моя с отцом, чтоб… им было хорошо, страшно хотели заполучить ее денежки. Потому-то при крещении мне дали имя Джордж. Да, меня зовут Джордж, то бишь Георг. – (Если у кого-нибудь из присутствующих и были сомнения в его искренности, то к этой минуте от них не осталось и следа.) – Германское имя, мерзкое, как ревматизм. Пусть на этих землях больше не будет ни одного германского Георга, во веки веков.
– Аминь, – мрачно кивнул Фэнтон. – Боюсь лишь, что твоему пожеланию не суждено сбыться.
– Отчего же? Если…
Джордж осекся: он только сейчас заметил плетку в руке Джайлса.
– Вот оно что, – пробормотал он и щелкнул пальцами. Рубины, изумруды и бриллианты в его перстнях ослепительно вспыхнули отраженным пламенем свечей. Китти распахнула свои огромные синие глаза и следила за его рукой как зачарованная.
– Я попал на суд, – заключил он. – Судья, присяжные, обвиняемые – все в сборе.
Он так поспешно развернулся, что серебряная гарда шпаги, висевшей на поясе, с грохотом ударилась о дверь.
– Пойду-ка я отсюда, Ник. А ты делай, что должен. Хоть мне и не по душе эти судилища. Буду ждать тебя в конюшне…
Тут Фэнтон краем глаза увидел, как Джудит Пэмфлин поднимается по лестнице, держа перед собой огромный поднос.
– Джордж, постой. Это может подождать. Джайлс!
– Сэр?
– Не выпускай никого из кабинета. – Фэнтон кивнул на троицу. – Покуда я не вернусь. Дай им стулья, пусть отдохнут. Но никто не должен спускаться в кухню. Нам с лордом Джорджем надо отлучиться по делам. Мы скоро вернемся.
Когда до Джорджа дошло, что порки – двадцати ударов плеткой хватило бы, чтобы вогнать в беспамятство взрослого мужчину, а тем более женщину, – не будет, его румяное лицо просияло от облегчения.
– Черт меня дери, а эта девица хороша! – воскликнул он и отвесил Китти изящный поклон. – Как поживаешь, прелестница?
– Уже лучше, милорд, благодаря вашей милости. – Китти присела в реверансе.
– Ба! Ник, она еще и умна!
– Возможно.
– Слушай, Ник. Касательно «не терпящего отлагательств дела», о котором ты мне написал. Твое письмо такое mystérieux [3], как говорят французы, черт бы их подрал, что я ни слова не понял.
Фэнтон вынул из кармана сверток и протянул Джорджу:
– Я обнаружил это вчера. Кто-то спрятал его втайне от меня. Прочти надпись.
– Яд! – Джордж отшатнулся и задрожал. – Забери, скорее забери!
Удивительно: неустрашимый лорд Харвелл, который всегда первым бросался в бой (со слезами на глазах заявляя, что война претит ему и он дерется ради мира), побледнел как смерть при виде мышьяка.
– Мне конец? – со страхом спросил он. – Яд просочился в руку? Как думаешь, она вспухнет и почернеет? Черт возьми, Ник, я серьезно!
Фэнтон взял у него злополучный сверток и ответил:
– Успокойся. Смотри: я же держу его, и ничего. Теперь к делу. Ты разглядел рисунок под надписью, выполненный синими чернилами?
– Я… признаться…
– Сам я не догадался, но Джайлс помог. Он говорит, такой знак рисуют на аптечных вывесках.
– С чего это?
– Похоже на ступку и пестик над ней. По всему выходит, что это аптека «Голубая ступка».
Джайлс самодовольно хмыкнул и завел глаза к потолку.
– Спросим у грузчиков или носильщиков, кто-нибудь да знает, что это за место.
– А им-то откуда знать?
– Мы скажем, – невозмутимо ответил Фэнтон, дословно цитируя рукопись Джайлса, – что ищем аптеку под вывеской «Голубая ступка», в переулке Мертвеца, недалеко от Стрэнда, рядом с «Головой дикаря». Там мы и выясним, кто купил мышьяк.
  
– Умно, умно! – закивал Джордж, который никогда не отличался сообразительностью. – Отправляемся сию же минуту?
– Да. Я лишь ненадолго зайду к супруге…
Глаза Джорджа чуть не вылезли из орбит.
– Боже милостивый, Ник! Опять ты за свое?
– А ты, я гляжу, за свое? Угомонись. Лидия просто-напросто должна услышать мой голос. А потом… – Фэнтон осекся. Им вдруг овладело дурное предчувствие: вот-вот случится нечто ужасное. – А потом – в «Голубую ступку», что в переулке Мертвеца!