Псы Господни (СИ)
— Не так, не так, не так… Ваше преосвященство… монсеньор…
— Как ты высоко вознёс меня, — нахмурился монах. — Преосвященство, монсеньор. Сие есть суета и славословие, противное Господу нашему Иисусу Христу. Ну-ка растяните его на ложе. Послушаем, как он на нём славословить станет.
Двое мастеров подхватили Жана под локти и, не обращая внимания на мольбы, потащили к столу, похожему на раму с валиками и верёвками. Пока Жана привязывали, монах назвал следующее имя. Тоже Жан, только с Коровьей улицы. Его преступление заключалось в том, что он вломился в дом конкурента, мастера из цеха горшечников, и перебил всю посуду. Бытовуха. Арестант не стал отпираться, признал вину, и ему указали на угол возле входа: посиди пока там.
Третьего арестанта обвинили в злословии и попытке сексуального насилия в отношении благородной дамы. За такое могли кое-что отрубить, и обвиняемый стоял перед монахом, обливаясь потом. Сознаться? — лишишься сокровенного. Не сознаваться?
Первый Жан начал тихонечко поскуливать. Мастера стянули петли на его лодыжках и запястьях и вставили в центральный валик длинный рычаг. Потянули. Скрипнули верёвки, Жан задёргался, задышал и испустил зловонный дух, да так громко, что монах замахал перед носом рукой.
— Вставьте ему затычку, — потребовал он и вернулся к третьему арестанту. — Так, так, прелюбодей, стало быть. Сквернословил на жену сеньора де Ла Порта, а потом схватил её за руку…
— Не так всё было, нет.
— Не так? Но сеньор де Ла Порт утверждает, что ты пытался затащить жену его в спальню. Благо, он вернулся домой и спас супругу от твоих посягательств. Это явное нарушение десятой заповеди: не возжелай жены ближнего твоего.
— Да это она меня! Она возжелала!
— Ещё одна заповедь нарушена: не произнеси ложного свидетельства на ближнего твоего.
— Да не ближние они мне. Не ближние! Я конюх, конюх!
— Как же не ближний? Тут записано, что сеньор де Ла Порт давал тебе кров, пищу, одежду, а каждые три месяца выплачивал четыре су. Подтверждаешь? А ты в благодарность за это пытался силой овладеть женою его.
— Не так всё, не так… Да она всех слуг в доме… и не по разу. Этот сеньор де Ла Порт — рогоносец, каких поискать. А на мне она просто попалась. Он на рынок отправился, а она… и… Если бы я отказался, она меня…
— Не сознаёшься, стало быть. Ладно, — монах повернулся к столу. — Брат Даниз, займись сим прелюбодеем, да не жалей сил на него, покуда не признается.
Несчастного любовника поволокли к широкому креслу, усадили и привязали ремнями. Поднесли две доски, напоминающие разделочные, только с шипами и закруглёнными углами, приставили к колену и наложили сверху обручи. Если я правильно понял, это и был испанский сапог. Но прежде, чем горе-любовник начал орать, голос подал Жан с улицы Мясников. Его растянули на ложе в полный рост, верёвки натянулись. Стало слышно, как трещат суставы. Жан какое-то время терпел, но когда натяжение верёвок резко ослабили, он взвыл так, что встрепенулись огоньки светильников.
Монах благодушно кивнул и произнёс:
— Кто из вас Сенеген?
Стражник толкнул меня к столу. Монах взял очередной лист, прочитал, помолчал, снова прочитал и проговорил задумчиво:
— Вольгаст де Сенеген. Ясно. Почему в кандалах?
Ни к кому конкретно он не обращался, поэтому я ничего не стал говорить. Стражник замялся.
— Это приказ прево Лушара. Он считает, что Сенеген склонен к побегу.
Так вот кому я обязан кандалами. Но если уж я склонен к побегу, то вешать их надо было на ноги. То же самое сказал монах:
— Почему тогда кандалы не на ногах?
Стражник пожал плечами, дескать, кто вешал, с того и спрашивайте.
Доминиканец покачал головой и продолжил рассматривать меня. Лицо задумчивое, словно решал, чем порадовать: то ли дыбой, то ли теми приспособлениями, назначение которых я не понял. Впрочем, может сильно не задумываться, отпираться я не собираюсь. Сознаюсь во всём, что предъявят, и попрошу прощения за всё, в чём потребуют. Строить из себя героя не стану. А на суде посмотрим, кто крайним останется.
— Как с вами обращаются, господин де Сенеген?
Я прикусил губу. Странный вопрос. К чему он это? Хочет поразить меня добротой душевной, проявить сочувствие, успокоить, а потом прикажет ногти на руках рвать? Или… Что написано в том листе, который он только что прочёл?
— Ну, в сравнении с этими, — я кивнул на Жанов, — неплохо.
— Шутишь никак? Стало быть, жалоб нет.
— Как же нет? Есть. Кормят плохо, содержание не подобающее, опять же кандалы.
— Тюрьма. А ты как хотел, брат мой? Раз уж попал сюда, стало быть, виновен, — он кашлянул. — Но Господь готов простить тех, в кого верит. В тебя он верит, — монах покосился на бумагу. — Я бы сказал, он тебе доверяет. Причём доверяет до такой степени, что готов предоставить монастырского адвоката на предстоящих слушаньях.
Я бы отдал свою вечернюю пайку, лишь бы на минуту заглянуть в ту бумагу. Это моя индульгенция, сомневаться не приходилось. Кто-то в противовес мастеру Батисту защищал меня. Кто? Кто решился на такое? Я мысленно представил всех, кого позволила вспомнить память предыдущего носителя… Пустота. Никого, кто обладал бы достаточной властью. Может быть, друзья отца? Я часто видел их в нашем доме, когда вернулся из университета. Среди них мог оказаться кто-то, кто имеет связи при королевском дворе. Но какова сила этих связей в городе, поддерживающем англичан и бургундцев?
Оба Жана заорали в унисон, заставляя меня вздрогнуть. Глупцы, что ими движет? Палачи всё равно добьются своего и заставят признать вину, пусть даже надуманную. А если не заставят, то запытают до смерти. Взять хотя бы Жиля де Ре, сподвижника Жанны д’Арк. Сейчас он друг и фаворит Карла VII, но пройдёт несколько лет и его обвинят в колдовстве, содомии, убийстве сотен детей, богохульстве, будут пытать, вырвут признание и отправят на костёр. Никто не поверит в обвинения, потому что судить его будут враги, которые сейчас претворяются друзьями. Но тут главное — цель. Сразу после казни судьи раздербанят всё нажитое несчастным Жилем по своим карманам, и уж поверьте, дербанить будет что: три графства, три баронства, куртка замшевая. Три. Куртки…
— Согласен что ли, глухой брат мой? — тронул меня за руку монах.
Я вздрогнул.
— С чем?
— Подпиши.
Он протягивал лист. Это был другой лист, не индульгенция, но… Я ошибся? Меня опять заставляют продать дом в обмен на жизнь? На самом деле нет никаких друзей, нет защитника, я всё надумал, и меня ловко и уверенно подвели к ситуации, когда лучше всё продать и бежать. И хорошо, если продать, а то ведь и бесплатно забрать могут.
Я взял бумагу, пробежался глазами по строчкам. Это был договор на право защиты меня монастырским адвокатом. Ага, есть всё-таки защитник!
Не особо раздумывая, я схватил перо и начертал: Вольгаст де Сенеген. Да будет так.
Глава 14
Меня отвели назад, но не в подвал к Полю и крысам, а на конюшню. Отдельная камера, нары, окошко в клеточку. Не гостиница, конечно, но лучше, чем было. Воздух однозначно чище, да и рожа Квазимоды перед глазами не мелькает. Изменения не коснулись лишь вечерней пайки: всё тот же разваренный горох, луковица, хлеб и пара яблок. Время снова потянулось скучной чередой. Похолодало. На дворе сыпал листьями сентябрь, и пусть дни по-прежнему радовали теплом, по ночам хотелось закутаться во что-нибудь тёплое.
Я ходил по стойлу из угла в угол, поглядывал в окно, прислушивался к крикам из пыточной. Сколько можно держать меня здесь? Три недели прошло! Я провонял, оголодал, оброс, одежда стала невыносимо грязной, тело чешется. Когда начнётся это чёртово предварительное разбирательство? Хорошо, хоть кандалы сняли. Поль обещал, но не сделал, а монах пальцами щёлкнул, и кузнец сам ко мне припёрся. Осталось дождаться суда.
Приходил адвокат. Невысокий, в возрасте, одет прилично. Судя по имени, дворянин, но скорее всего из безземельных, и адвокатская практика для него была единственным средством к существованию. Мы проговорили часа три, я хотел узнать различия между средневековым адвокатом и моей современностью. Этот человечек являлся светским представителем монастыря, защищая его интересы во всех судебных тяжбах, а также был обязан возглавлять монастырское ополчение во время боевых действий. Практика у него была обширная и затрагивала интересы не только монастыря, но и, с позволения аббата, многих цеховых объединений Реймса и частных лиц. Он имел собственную адвокатскую контору, которой владел в качестве наследственного лена, и значит, я оказался прав, решив, что землицы у него шиш. Однако это не мешало ему жить на широкую ногу, он даже похвастался, что ежегодный доход его составляет более пятисот ливров.