История грешников (ЛП)

Я рухнул на нее и быстро выпрямился, когда ножки стола затрещали под нами. Стол раскололся и сломался, прогибаясь внутрь. Я притянул ее тело к моему как раз в самый последний момент. Я рассмеялся, когда стол с громким грохотом упал на пол, но мое веселье не отозвалось эхом.
Она молчала… слишком тихая.
Когда мои глаза встретились с затуманенным взглядом Далии, я застыл. Она наблюдала за мной, пока я прижимал ее к своему телу, отслеживая мои движения, как хищник. Тут ее веки опустились, а голова наклонилась, как будто ее теневая сторона изучала выражение моего лица. То, как она смотрела, не было выражением любви или привязанности — это был взгляд, которым оценивают добычу.
  
Я должен был предвидеть, что произойдет, или, по крайней мере, подготовиться к такой возможности, но я был слишком заворожен этими темными глазами и брал все с вожделением. Не потемнение ее глаз загипнотизировало меня. Нет, это было внезапное прояснение, когда чернота рассеялась, открыв золотистый свет.
Я растерянно моргнул от внезапной перемены — золотистого застекленного света, пришедшего на смену пустоте. Он был ослепительно ярким — настолько ярким, что я даже не заметил отсутствия чистого золота.
Боль, острая и неожиданная, пронзила меня, когда клыки крепко вонзились в мою шею, разрывая кожу и перерезая сухожилия. Ее зубы заскрежетали по кости, когда я ослабил хватку на ее теле, но она не смягчилась, только укусила сильнее.
Нет. Пока нет. Не сейчас. Слишком многое стояло на кону для такой связи.
Но как я ни пытался оттолкнуть её, было слишком поздно.
Моя душа переплелась с ее, а ее — с моей. Эта красивая, хрупкая золотая и серебряная нить, скрученная, выковалась во что-то твердое и конкретное, во что-то нерушимое.
Мои попытки оторвать ее рот были тщетны. Она только кусала сильнее, втягивая мою кровь в рот и жадно проглатывая ее.
Остановись, прокричал я у неё в голове, и это слово остановило её… но лишь на мгновение.
Моя кровь вскипела, и из моего горла вырвался низкий рык. Я схватил ее руками и оторвал от себя, кровь и кожа потекли из моей шеи, когда она шлепнулась на пол. Моя грудь вздымалась, а кулаки сжимались, когда я возвышался над ней, ярость горела в моих глазах, когда пламя щекотало мою кожу. Мое пламя, моя магия проявились в полную силу.
Я сделал вдох, отчаянно пытаясь успокоиться. Тут глаза прояснились, когда она посмотрела на меня потерянным взглядом, съежившаяся на полу. Сломленная. Она покачала головой, как будто дымка наконец рассеялась, и посмотрела на меня своими водянистыми зелено-золотыми глазами.
— Почему? — спросила она, и я почувствовал боль в ее груди, бьющуюся о барабан моего собственного сердца. — Ты хочешь, чтобы связь была только односторонней?
Я не ответил, боясь разбить ей сердце, потому что да, я действительно хотел, чтобы связь была только односторонней. Пока.
Для этого была причина, о которой ей не нужно было знать, по крайней мере до тех пор, пока мы не окажемся в безопасном месте, когда хаос, окружавший нас, закончится или уляжется.
Такая связь, как эта, в такое время, как сейчас, была бы несправедлива по отношению ко мне, или к миру вокруг нас.
Я застонал и сделал единственное, что пришло мне в голову: ослабил хватку, которую она держала на мне, и ту, что была между нами.
И отпустил.
— Я отвергаю тебя, Далия Флосс, иначе именуемая как Дуана. Я отвергаю тебя как свою пару.
Глава 18
Далия
Мои глаза расширились, когда он произнес эти слова, шок лишил меня дара речи. Наши взгляды встретились на самое короткое мгновение, прежде чем он сомкнул веки и напрягся всем телом, словно готовясь к удару.
Затем пришла боль, агония такая глубокая и разрывающая душу, что крик сорвался с моих губ. Мое сердце, моя грудь, мои легкие и каждое нервное окончание в моем теле ревели от боли, когда я замкнулась в себе. Мой желудок скрутило, как корабль, раскачивающийся на волнах, и желчь подступила к горлу. Голова раскалывалась от жгучей боли, предвещавшей ее взрыв.
Нет. Нет. Нет. Как он мог?
Мне потребовались все мои силы, чтобы вытянуть шею и мельком взглянуть на него, чтобы увидеть, причинил ли он себе почти столько же боли, сколько ему удалось причинить мне. Его руки были крепко сжаты по бокам, шея запрокинута к потолку, на лице застыло выражение сильной боли. Мне хотелось кричать и докричаться до этого человека, но когда я открыла рот, оттуда вырвалась только рвота.
Меня рвало до тех пор, пока у меня в животе ничего не осталось, кричала до тех пор, пока в горле не пересохло, плакала до тех пор, пока не осталось слез, которые можно было пролить. Все это время он стоял с закрытыми глазами, постанывая от боли.
Когда острая, колющая боль отступила, а разрывающие мою грудь и сердце чувства сузились до пустоты, я, наконец, заговорила, и агония подчеркивала каждый слог.
— Почему? Зачем тебе это делать?
Мои глаза были слишком стеклянными, чтобы видеть сквозь них, веки опухли и болели. Я посмотрела на него, изо всех сил умоляя объяснить.
— Пожалуйста, сделай так, чтобы это обрело смысл, — умоляла я.
Он ничего не сказал, но его действия говорили громче слов. Он взглянул на то место на моей шее, где он предъявил свои права, потирая ладонью то, что только что сделала я, то, что полностью зажило и исчезло. Исчезло, как будто мы никогда и не были парой. Он пожал плечами, как будто это не имело значения, как будто для него это ничего не значило.
Я протянула руку, чтобы коснуться моей шеи, и у меня перехватило дыхание от ощущения кремовой гладкой кожи под подушечками пальцев.
Его права исчезли. Исчезли. Мое сердце разбилось.
— Возьми свои слова обратно, Райкен! Возьми свои слова обратно!
Что-то едва уловимое промелькнуло в выражении его лица — выражение сожаления или сочувствия, — но то, что я увидела, должно быть, было моим разыгравшимся воображением, стремящимся к малейшему проблеску надежды. Выражение его лица было мимолетным, быстро сменившимся холодным безразличием. Его рот вытянулся в линию, а челюсть напряглась.
Его голос был полон льда и презрения, когда он заговорил.
— Ты была единственной, кто усомнился в своих чувствах, обвинив во всем, что ты чувствовала ко мне, связь. Ты должна быть благодарна, что я дал тебе легкий выход.
У меня отвисла челюсть. Я пыталась придумать, что сказать правильно, что-нибудь, что заставило бы его вернуть связь, исправить то, что было нарушено, но, как бы я ни старалась, не могла вымолвить ни слова. В голове у меня был вихрь мыслей, затуманенных замешательством. Он хотел меня больше всего на свете, заявил на меня права, только что провел со мной потрясающую ночь — хотя детали все еще были немного размытыми. Он был собственником и ревнивым мужчиной. Последнее, чего бы он когда-либо хотел, это оставить меня невостребованной, доступной для кого-то другого. Так почему? Что могло заставить его совершить нечто подобное? Что заставило его взбеситься?
На ту короткую секунду, которую мы разделили как связанные пары, я почувствовала чистую, необузданную любовь и страсть, которую он питал ко мне, страсть, которая быстро сменилась беспокойством, тревогой, которая превратилась в сожаления. Что-то изменилось, и будь я проклята, если не выясню, что.
— Ты так легко от меня не избавишься. Я не знаю, что ты задумал и что скрываешь, но я разберусь, — поклялась я.
Он закрыл глаза, вдохнул и прошептал:
— Я надеюсь, что ты это сделаешь.
  
Затем он исчез, забрав с собой хрупкие осколки моего сердца и души.
Я не могла подняться с пола с тех пор, как это случилось, Брэндон — единственная причина, по которой я добралась до кровати. Он был обеспокоен, когда ни я, ни Райкен не пришли ни на обед, ни на дневные мероприятия. Когда он нашел меня, то уложил в постель и принес поднос с едой к моей кровати, умоляя меня хотя бы показаться на ужин.