Товарищи ученые (СИ)

— Еще хочешь⁈ Сейчас будет! Кто, я говорю⁈
— Рыбин! Рыбин! — плачевно простонал Сидоренков, — который завхоз! Но над ним еще кто-то, он сам говорил!
— Это он того шефом называл?
— Д-да…
Волчков и Пашутин вновь переглянулись. Прапорщик едва заметно пожал плечами. Контрразведчик вновь хотел что-то спросить у задержанного, но тут в тему ворвалась Аэлита:
— А папа! Это же они пришли… Значит, они к папе! Где он⁈ Он жив⁈
  
Одновременно ужас и ярость полыхнули в ней. Она фурией метнулась к Сидоренкову, но Волчков и еще один прапорщик успели перехватить:
— Стой! Стой! Девушка, вы что⁈ С ума сошли?
— Аэлита! — бросился я к ней, но она билась в руках военных, захлебываясь в рыданиях и ругани в адрес задержанных. Честно говоря, я попросту обалдел от этого, хотя чего тут не понять: стресс, шок, истерика! Совершенно естественно, хотя и необычно. Но сейчас все было необычно.
И это видимо, стало для критическим моментом для зашуганного, перепуганного Сидоренкова — какую-то пломбу в нем сорвало. Он сбивчиво, всхлипывая, затараторил:
— Я скажу, скажу! Да, Рыбин послал. Девчонку… извините, девушку припугнуть, чтобы язык держала за зубами. И тетрадку найти!
— Так-так-так, — торопливо и успокоительно заговорил Пашутин, чувствуя, что схватил кончик нити. И умело размотал Сидоренкова: тот, подстегиваемый направляющими вопросами, рассказал, что их срочно вызвал Рыбин и сказал:
— Так, слушай меня, агентура. У нас еще тот Гондурас вышел, — и рассказал, что к нему явился взбудораженный, взлохмаченный Кондратьев, с отчаянными откровениями: он догадался, что его старый знакомый, можно сказать, друг — глава шпионской сети! И забросал сослуживца горькими вопросами и упреками. В том числе сердясь и на свою собственную слепоту.
Видя, что он расколот, разоблачен, Рыбин вынужден был пойти на крайние меры.
— Убили⁈ — угрожающе вскрикнула Аэлита. — Да я сейчас сама вас тут убью!
— Тише! Да тише вы! — взмолились наши блюстители, боясь переполошить соседей.
— Нет! Нет! — умоляюще вскричал Сидоренков. — Да ни за что! Ну сами подумайте: только-только несчастный случай с этим…
— Кленовым⁈
— Да! Да! И так все на ушах, а тут еще главный снабженец исчезнет⁈ Да это невозможно! Нет. Его Рыбин нейтрализовал в погребе. Временно, говорит. Мы, говорит, все проблемы решим, не волнуйтесь, я все продумал…
— Как? Как собрался решать⁈
Пашутин чрезмерно взволновался, поймав сыщицкий кураж, и почуяв возможность сейчас вытряхнуть из предателя все — но вдруг вмешался Волчков:
— Потом! Борис Борисыч, надо срочно Рыбина брать. А Кондратьева спасти. Эти, — он кивнул на лежащих, — от нас не уйдут. Распотрошим до дна, все расскажут, всех сдадут! Сам видишь. А главаря надо брать сейчас.
Пашутин замешкался на секунду.
— Тогда как? — спросил он.
Волчков легонько ткнул ногой Сидоренкова:
— Ты, козлиная рожа! У него оружие есть?
— У Рыбина?
— Нет, у Луи де Фюнеса! Конечно, у Рыбина, у кого еще.
— Э-э… Вроде да, есть. Пистолет.
— Какой?
— ТТ вроде. Но не знаю точно.
— Хм, — насупился Пашутин. — Ладно. Так, этих двух заблокировать! Руки-ноги связать, чтоб шевельнутся не смогли. Веревки есть?
Веревки нашлись, конечно. Задержанных спеленали так, что они и вправду вряд ли могли двигаться. К Бубнову при этом начало возвращаться какое-то соображение, он забормотал:
— Серега! Серый!.. Где мы? Что за хрень?..
— Хрень у тебя на зоне будет, — пообещали ему. — Готовься! Если только лоб зеленкой не намажут.
Неизвестно, как задержанный воспринял такие прогнозы, но заткнулся. Пашутин стал было распоряжаться, велев мне и лейтенанту:
— Так! Ты, Иваныч, и Скворцов останьтесь тут, с хозяйкой, и этих двух обормотов посторожите на всякий случай…
Но Аэлита вмиг опрокинула эти ходы, вскричав:
— Нет! Я к папе! Где он⁈ Я тут не останусь! Где папа? Я к нему!
Голосила она бессвязно, но оторванно, чем начальника убедила. Вернее, жизненный опыт подсказывал ему, что с вошедшей в раж женщиной спорить бесполезно. Тут надо либо в пятак пробивать, либо уступать. Первое в данном случае невозможно, поэтому босс решил уступить, понимая встрепанные дочерние чувства.
— Ладно, гражданка Кондратьева, поехали. Только сидеть в машине, даже не высовываться! Ясно?
Гражданка Кондратьева кивнула. И тут встрял я:
— Я тоже! Не оставлю ее.
— О! А ты здесь кто? Зятек уже, что ли? Зять хочет взять?
— Неважно, — упрямо сказал я. — Поеду.
И здесь меня внезапно поддержал умудренный жизнью лейтенант Иваныч:
— Борис Борисыч! Да пусть едут. Что я, один эти два чувырла тряпочные не укараулю? Да они у меня и пикнуть побоятся!
— Иваныч, вот только твоих советов мне и не хватало! Титулярный советник, м-мать… — особист с усилием оборвал фразу. — Ладно, черт с вами! Кондратьева, вы как собрались ехать? С голой задницей?
— Что за лексикон проснулся, товарищи офицеры⁈ — строптиво заворчала Аэлита. Вновь вдруг из нее полез филолог.
— На войне, как на войне! — огрызнулся Пашутин. — Ну, чего стоим в трусах, Скворцов? Пинкертон хренов… Минута на сборы!
Мы метнулись в спальню.
— Папа, папа… — причитала Аэлита. — Только б жив был! Господи!
— Нормально! Все нормально будет, — твердил я.
Уложились секунд в пятьдесят.
— Вперед! — скомандовал Пашутин. — Иваныч, бдительность!
— Не учите воевать, лучше на поллитра дайте — был ответ.
Лейтенант был тот еще юморист.
УАЗ военных был припаркован в сторонке — сюда они подкрадывались тихим сапом. Мы добежали до машины, набились в нее, Волчков за руль — и понеслись, стиснувшись, как шпроты в банке.
В пути офицеры-прапорщики рассуждали о плане поимки Рыбина. У Пашутина имелся ПМ, у прочих автоматы АКС-74. Вроде бы огневое преимущество подавляющее. Но это с одной стороны.
А с другой — ночь, темень, сад. Это все факты против.
Завхоз проживал в таком же коттедже, что и Кондратьев. Один. Давно вдовец. И в этих условиях, разумеется, мог бы нанести урон атакующим. Конечно, в конце концов он был бы нейтрализован, однако и словить пулю из ТТ не хотелось никому.
Впрочем, что же поделать! Все люди служивые, все сознавали, что риск, в том числе смертельный — часть профессии и судьбы, которую они сами себе выбрали. И никто из них не струсил, не уклонился от этой своей судьбы.
Впрочем, что можно толком решить за пять минут пути от коттеджа до коттеджа? Да ничего. Ничего не решили, кроме того, что действовать по обстановке. Вышибить дверь, ворваться в дом, а там видно будет.
Поэтому, когда приостановились метрах в пятидесяти от дома Рыбина, заранее выключив фары, настроение у всех было решительное, но немного нервное.
— Так, — велел Пашутин, — Скворцов, Кондратьева, в машине остаетесь. Никуда из нее ни на шаг! Пока не позовем. Ясно?
— Конечно, — сказал я.
— Тогда еще раз: сидим, как приклеенные, ни шагу без нашей команды! Скворцов, машину водить умеешь?
— Да. Права есть. Категория «Б».
— Орел! Василь Сергеич, дай ему ключ на всякий случай. Остальные — вперед!
И они пошли вперед, крадучись цепочкой вдоль забора, поросшего вишней, смородиной, сиренью и рябиной — и растворились во тьме.
Пришла тишина. Мне казалось, я слышу, как стучит мое сердце.
— Папа… — заныла Аэлита.
— Тихо! — цыкнул я. Вышло грубовато, но эффективно. Заткнулась. Ночная тишина почудилась какой-то совершенно немыслимой, абсолютной.
Да ведь и час какой — самая глубина ночи перед третьими петухами. По народным поверьям самое зловещее время.
И вдруг темное безмолвие взорвалось гулким ударом, криком:
— Стой! — и гулко хлопнул выстрел.
  
— Папа! — взвизгнула Аэлита.
Я промешкал секунду, не успев ее удержать. Она стрелой вылетела из машины.
Я глазом не успел моргнуть — а она уже неслась вдоль забора.
— Стой! — я чуть не захлебнулся. — Стой! Куда⁈