Полковник не спит
В наружной серости полковник брел за конвойным, ведущим его к офицерскому жилью — еще одно конфискованное здание, еще одна реликвия старого режима, правда поскромнее: без мрамора и колонн. Спускаясь с холма, полковник взглянул направо: внизу расстилался Город — то, что от него осталось. Некогда крупное поселение превратилось в поток магмы, скопление прежде организованной материи, которая целую вечность, а может, лишь последние несколько часов складывалась в бульвары, улицы, дома, где люди жили, ели, спали, ругались, занимались любовью и умирали. Только последний глагол отражает сегодняшнюю реальность, подумал полковник.
Конвойный отвел его в комнату. Пустующая спальня, в углу — железная кровать и тоненький матрас, расстеленный поверх. Оконные стекла особой толщины, из нескольких прозрачных слоев, сквозь которые искажается любой свет, любой врывающийся снаружи образ, отчего кажется, будто комнаты превращаются в аквариум, одновременно радужный и матовый, словно смотришь на мир сквозь лужу бензина.
Но полковнику все равно: он даже вздохнул с облегчением, убедившись, что будет жить один — единственная деталь, которая его волновала. Не произнеся ни слова, он окинул комнату взглядом, хотя окидывать было нечего. Конвойный неловко (ему тоже неловко) прочистил горло, издав звуки, походившие на трение наждачной бумаги. Он тщательно подбирал выражения, обращаясь к излишне молчаливому и отстраненному полковнику, пытался как-то заполнить пространство. Практически с извинением в голосе он произнес: «К сожалению, из-за шумного Отвоевания здесь будет сложно уснуть».
«Я не сплю», — ответил полковник.
О вы, мученики, являющиеся…
О вы, мученики, являющиеся
мне во тьме
ведь я должен обратиться именно к вам
с кого же из вас начать?
Я опасаюсь ночи, как добыча —
хищника
каждый вечер я гляжу на солнце
в надежде, что сегодня оно не упадет
за горизонт
оно одно держит вас на расстоянии
вас, моих мучеников, моих палачей
вас, моих терзателей
но каждый вечер оно заходит
падает, исчезает, и тогда вы оживаете
в моих глазах
за веками, зажмуренными
изо всех сил
вы являетесь, воплощаетесь
впотьмах
в моей комнате
и я вижу вас сквозь
зажмуренные веки
кто из вас явится меня терзать
этой ночью?
ты, Ихтиандр
самый первый
самый первый, кого я обратил в ихтиандра
и бросил в ядовитую
воду
в омертвевшую воду
ты, человек, чье имя я позабыл
но образ тела, сраженного
расчлененного
тела, которое нельзя назвать телом
ни на что не похожего
ставшего почти
смехотворным
гротескным
тело, которое нельзя назвать телом,
знаете ли
нужно напрячься, чтобы вспомнить:
когда-то
это был человек
личность
с чувствами
мечтами
и
драмами
кожа была кожей, а не
сплошной ссадиной
свежая рана, кровоточащая рана
сложно поверить, что способен вынести
человек
да вы и не поверите
сколько он может вместить боли
и страданий от страха
рвущейся плоти
я тоже раньше не верил, но теперь
верю
я знаю, я видел
своими глазами
своими руками
ведущими руки других
палачей
истязателей или
тех, кто
иногда берет дело в свои руки
ведь если хочешь что-то сделать хорошо
сделай это сам
тот же принцип в пытках
в искусстве допроса
сломать человека
замучить
свести с ума
разрушить его тело
кожу
члены
зубы
ногти
знаете ли, это искусство
я остался простым ремесленником, но
я знавал
эстетов
этой церемонии
режущих под музыку
таких не рвет вечерами
и глаза блестят, когда они выдирают
чужие глаза
я знавал таких, но не пополнил их ряды
простой ремесленник, а не эстет
хотя для тебя, Ихтиандр с растерзанным
разорванным
разрушенным телом
это вряд ли
что-то меняет
и теперь твоя очередь пытать меня
ломать меня
каждую ночь
каждый вечер
твоя и твоих сородичей, моих жертв,
вас это
сплотило
хотя не все из вас мертвы
но все равно
за мной длинный список
черная сводка моей души
за которой вы пришли
спросите
к какому мертвецу, к какой жертве
к кому я должен обратиться первым
С первого появления в штаб-квартире, нависающей над Городом, который больше ни на что не похож, полковник каждый вечер слушает звуки Отвоевания. По ночам, в те застывшие часы, предваряющие его кошмары, которые ему не снятся, поскольку он не спит, полковник вслушивается в грохот разрушений. Все вокруг оглушительно гремит, свистит, взрывается, стучит, скрипит, пустеет, разлагается. Полковник даже благодарен громыханию, наполняющему комнату хотя бы на мгновение перед их приходом. Кажется, будто оно оттягивает их появление, будто великий грохот смерти снаружи охватывает все пространство, и для них больше нет места — хотя бы на краткий миг, словно они стоят на пороге и ждут неизвестно чего, возможно, что шум умолкнет, и ровно тогда они явятся. Полковник готов поклясться, что слышит их извинения: «Мы опоздали, нас задержали».
Полковник уже забыл, с каких именно пор перестал спать. После чьей гибели, после какого допроса, какой битвы, какого растерзанного тела. Ему чудится, будто все произошло постепенно. Напрягаясь и оглядываясь на прошлое (что дается со все бо́льшим трудом), он вспоминает детство, юность, поразительные сны, непохожие на борьбу, увлекательные, заманчивые, освобождающие от оков плоти — да, ему вправду казалось, будто на несколько часов он сбегал из собственного живого тела, улетал куда-то вдаль, а затем возвращался, словно некая волна мягко выносила его на берег. Он еще помнит то обволакивающее ощущение при пробуждении — ощущение, которое не посещало его уже долгие годы.
Поначалу он просто не мог подолгу уснуть и поджидал сон, как врага на равнине, как друга, который опаздывает на встречу. Но в те времена — полковник полагает, примерно к концу старого режима, — ему все-таки удавалось задремать, чаще всего к рассвету: он ворочался в слишком нагревшейся, липкой постели, пока на востоке не брезжил луч солнца, врываясь сквозь окно. Первый проблеск авроры. Тогда полковнику казалось, что на сердце полегчало, как будто свирепая, одновременно железная и пушистая рысь, сидевшая на груди, поднималась и уходила прочь на бархатных лапах. Всматриваясь в розоватый свет, полковник наконец закрывал глаза и на несколько часов, а иногда минут сбегал из собственного тела, добираясь до блаженного забвения сновидца.