Полковник не спит

то же самое
смотря с какого
угла
посмотреть
дарить смерть и принимать
это не совсем одно и
тоже
поторопитесь, поторопитесь, бегите
скорее
пока я не взбунтовался
  
пока не подпрыгнул
не помчался дарить смерть
вместо того чтобы принять
из ваших рук
я человек без снов, но
          ничто не препятствует
страху
я даже не знаю, буду ли
          сожалеть
об этом мире
об этой жизни
ведь, по сути, не о чем сожалеть
я не прожил жизнь, полную
красоты
служил ли я вообще высшей цели
как они говорят
напишут ли мое имя на памятнике
в мраморе
или на блестящей плите, или в повести
лучше не рассказывать мою историю
детям
Похоже, дождь утихает сегодня утром, думает конвойный. Струи словно стали легче, тоньше. Не такие вязкие, полагает он. Давно пора, и красный берет, покрытый каплями, вздрагивает.
Уже какое-то время он ждет полковника и не осмеливается сесть в джип, укрыться от непогоды, ситуация ему кажется неуставной — хотя в последние дни конвойному чудится, будто весь мир наплевал на уставы. Поговаривают, генерал забаррикадировался в собственном кабинете и сидит под черным зонтом. За широкой дверью что-то плещется и источает запах водорослей и моря. Похоже, ревностный подчиненный взял на себя командование Отвоеванием и теперь слишком занят, чтобы выстраивать всех по стойке смирно и проводить еженедельный смотр войск. Кроме того, конвойный не заметил никаких продвижений в Отвоевании, а Город затих. Да и где вообще этот ревностный подчиненный, который теперь командует (может, его теперь нужно иначе величать, раз нынче он начальство)? Конвойный не встречал его в последнее время, разве что однажды вечером на пороге Дворца. Тот требовал у дневального шахматную доску.
Конвойного охватило тревожное чувство, будто вера и священный огонь, горевшие в сердцах солдат и офицеров ранее, угасли. Только уверенные воодушевленные посланники, которых ревностный подчиненный отправляет обратно в Столицу, высказываясь от имени генерала, еще толкуют о Победе. А там, далеко-далеко, в уютных кабинетах Столицы, воинственный и мужественный гонец передает заверения начальству, подтверждая, будто они соответствуют его собственным наблюдениям на месте.
С тех пор как грохот орудий умолк, конвойный спит лучше. Отныне лишь шум дождя его баюкает. Он не понимает, что многие в казармах завидуют его, казалось бы, естественной способности. Правда, иногда по ночам он подскакивает в постели, не осознавая, что это тяжесть завистливых взглядов окружающих — всех тех, кто не может уснуть, — с треском ворвалась в его грезы.
Конвойный снова вздрогнул, стряхнул с красного берета капли и нетерпеливо вздохнул. Он постоял еще пару минут у джипа, взобравшегося на холм, откуда открывается вид на весь Город (который до сих пор не отвоеван, мимолетно замечает конвойный и тут же, удивившись этой пораженческой и подозрительной мысли, прогоняет ее прочь). С любопытством и беспокойством он заметил, что в последнее время подобные идеи множатся и все попытки избавиться от них тщетны (если быть до конца честным, то конвойный должен признаться: он отгоняет их с гораздо меньшим рвением, чем раньше). Иногда ему кажется, что неуставные размышления можно прочесть на его лице или во взгляде. Однако он не осознает, что все вокруг превратились в серые силуэты, всматривающиеся исключительно в тени.
Конвойный ждет еще немного у джипа и не выдерживает. В офицерском доме без мрамора и колонн все замерло и погрузилось в тишину — лишь легкий, слабеющий дождь стучится в стекла. Дверь в комнату полковника в конце коридора закрыта. Конвойный стучит, по привычке вытягивается по стойке смирно, приставив ладонь к мокрому берету, и тоненькие ручейки стекают с фетра на пальцы, проникая под рукав, проделывая мокрую дорожку между кожей и формой, отчего конвойного пробирает холод до локтя. Он ждет, ждет, снова стучит, снова смирно ждет. А затем, скорее из любопытства, чем из беспокойства, открывает дверь.
Приблизившись, конвойный впервые может рассмотреть черты полковника: он запечатлевает форму носа, челюсти, изгиб бровей. Впервые ему кажется, будто он увидел полковника, его неподвижное лицо. Дымка, туман, тень наконец покинули его взгляд. Приложив два пальца к шее в поисках пульса, который больше не бьется, конвойный почти удивлен, что плоть, материя под ладонью сопротивляется. Неужели, думает он, не собираясь на этот раз прогонять прочь неуставную мысль.
Конвойный знает, что должен делать. Бежать в мраморный Дворец, искать начальство, возможно, ревностного подчиненного, при необходимости потревожить генерала под зонтом: специалист умер; в такой момент необходимо чувство порядка и иерархии, чтобы, кто знает, получить очередной шеврон, доказать собственную предприимчивость и верность, показать, чего он стоит. Однако конвойный медлит. Он чувствует что-то вроде лени, и присутствие полковника, который, кажется, уснул в этой пустой комнате, в этом бензинном аквариуме, ничуть не смущает его, не вызывает тошноты. Неужели, снова думает он. Конвойный говорит себе с некоторой радостью, что хотя бы сегодня утром ему не придется спускаться в подвальное помещение, где и так, по слухам, убавилось людей, предназначенных для превращения в это. Завтра, да, ему надо будет вернуться, но не сегодня утром.
Взволнованный новым ощущением лености, словно человек, потягивающийся после дневного сна, конвойный облокачивается на бензинное окно и закуривает. Снаружи последние капли дождя расщепляются радужными лучами — кусочек солнца пробился сквозь тучи, и в большом кабинете, где плещутся летучие рыбы, спятивший генерал высовывает руку из-под зонта, а в кабинете чуть поменьше ревностный подчиненный, которого стоит теперь величать иначе, осторожно двигает белого слона в сторону черного коня. На холме разрушенные здания восторженно готовятся сушить свои раны. В Городе молчат улицы-борозды. А в пустой комнате конвойный смотрит на спящего полковника. Из-под пальцев струится дым, медленно завиваясь в золотистой утренней пыли.