Анти-Горбачев 6 (СИ)

— На ряженых мы стали похожи, — огласил результат рассматривания своего отражения в зеркале Гойко, — у нас в деревнях так только на праздники одеваются.
— Ну будем считать наше задание праздником, — ответил ему Мирослав, а Игнат только и смог сказать, что ему в принципе все нравится, удобная одежда.
И опять Колонный зал
Рекунков внимательно посмотрел на Лебедя и объявил перерыв на час. Народ в зале зашумел и потихоньку начал рассасываться в сторону двух буфетов, они тут были большие и удобные. А прокурор сказал охране, чтобы в его кабинет доставили еще не выступивших Алиева и Локтионова.
  
— Ну что, коллеги, побеседуем? — он предложил обоим по сигарете, генерал взял, а Гейдар отказался.
— О чем будем беседовать, Александр Михайлович? — вместо этого спросил он.
— О сделке со следствием, — Рекунков тоже закурил, потом продолжил, — что-то мне не нравится, куда выруливает наше мероприятие, поэтому предлагаю вам следующее… после перерыва я допрошу сначала вас, Гейдар Алиевич, потом вас, Александр Дмитриевич. И я хочу, чтобы от вас не исходило никакой идеологии, скажете, что все дело было в деньгах и точка.
— И что мы взамен будем иметь? — спросил Локтионов.
— Пойдете подельниками, как говорят наши следователи из МВД, и получите наказание по низшей планке из всех этих статей… а Кунаев с Лебедем соответственно будут паровозами и получат на всю катушку… да, наказание будет в колонии общего режима, даже не строгого.
— Низшая планка это сколько? — задал деловой вопрос Алиев.
— Два года… предварительное заключение учтется, плюс возможное УДО, так что выйдете на свободу в конце 90-го… как вам такое соглашение?
— А если мы откажемся? — спросил опять же азербайджанский первый секретарь.
— Тогда не обессудьте, — вздохнул Рекунков, туша сигарету в пепельнице, — а ля гер ком а ля гер, как говорил Михаил Боярский в одном фильме — на войне всякое случается… досидите в тюрьме до следующего века, причем в очень стесненных условиях, в Белом Лебеде например… это город Соликамск в Пермской области, если не знаете — там и летом-то прохладно, что уж говорить о зиме.
— Можно нам подумать? — спросил Локтионов.
— Думайте, конечно, кто ж вам запретит, — отвечал прокурор, — но только до окончания перерыва. Если после этого срока ответа не будет, буду считать, что вы отказались…
— Я согласен, — устало махнул рукой Алиев, — даже без обдумываний.
— А я нет, — жестко поставил вопрос ребром генерал, — мне не все равно, что обо мне народ говорить будет.
— Отлично, — сделал хорошую мину Рекунков, — значит, поговорим еще с вашим коллегой, с Босовым. Охрана, — крикнул он в дверь, — увести подсудимых.
А сразу вслед за этим в дверь вошел Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Романов — запросто и без никакой охраны. Он поздоровался с прокурором и сходу поинтересовался, как идут дела на процессе.
— Алиев согласился на сделку, — сообщил Рекунков, — остальные пока упорствуют…
— А вызовите сюда Щербицкого, — попросил Романов, — давайте побеседуем с ним вместе.
Отказать высокому начальству прокурор никак не мог, поэтому через пять минут бывший первый украинский секретарь сидел на стуле для гостей и размешивал сахар в стакане с чаем.
— Владимир Васильевич, — нарушил, наконец, молчание Романов, — расскажите уже, как вы дошли до такой жизни… чего вам не хватало?
— Вы и сами все знаете, Григорий Васильевич, — мрачно отвечал Щербицкий, отхлебнув горячего чая из стакана, — чего зря воду в ступе толочь.
— Одно дело, что я знаю от посторонних лиц, — с небольшой усмешкой ответил ему генсек, — и совсем другое услышать это из первоисточника, так сказать.
— Ну хорошо, — тяжело вздохнул Щербицкий, отставляя стакан в сторону, — слушайте, если так уж интересно… меня убрали из политической жизни совершенно без оснований, это меня и задело больше всего. А на мое место поставили этого старца Кириленко… у него же деменция, как он может рулить второй по значимости советской республикой, не понимаю.
— Зря вы так, — сокрушенно покачал головой Романов, — Андрей Павлович, конечно, немолод и болезней у него много, однако со своими обязанностями он справляется, я лично проверял… еще что-то скажете или на этом все?
— Нет, не все, — мрачно сказал Щербицкий, — но об этом достаточно подробно уже рассказал Кунаев.
— Ага, вас тоже волнует межнациональная ленинская политика, так? — на всякий случай уточнил генсек.
— Совершенно верно… а если точно, то отступление от ленинских норм этой политики.
— Дорогой Владимир Васильевич, — генсек встал со своего стула и начал прогуливаться вдоль ряда окон справа, — со времен публикации этих ленинских работ, на которые ссылался Кунаев, прошло шестьдесят лет, даже и семьдесят пять, если брать «О национальной гордости великороссов». За это время многое произошло и многое изменилось… и могу вас уверить, что русский народ многократно искупил свою вину перед нацменьшинствами. Нельзя жить исключительно прошлым, верно? Маркс с Энгельсом тоже ведь много чего написали, в том числе и про Россию, помните, надеюсь?
— Россия — тюрьма народов… — ответил Щербицкий.
— Не только, например Маркс говорил и такое «По признанию ее официального историка Карамзина, неизменной остается политика России. Ее методы, ее тактика, ее приемы могут изменяться, но путеводная звезда этой политики — мировое господство, остается неизменной. Только изворотливое правительство, господствующее над массами варваров, может в настоящее время замышлять подобные планы».
Щербицкий откинулся на спинку стула и промолчал, тогда Романов добавил градуса в тему.
— А вот что говорил Энгельс — «Что же касается России, то ее можно упомянуть лишь как владелицу громадного количества украденной собственности, которую ей придется отдать назад в день расплаты». И что, вы вот эти вдоль и поперек русофобские высказывания классиков тоже призовете себе на помощь?
  
Глава 13
 
— Наследие Владимира Ильича, — ответил Щербицкий после некоторой паузы, — так же неисчерпаемо, как и атом… у Маркса и Энгельса тоже можно найти цитаты, подтверждающие все, что угодно, это хорошо известно.
— Абсолютно с вами согласен, Владимир Васильевич, — усмехнулся Романов, — однако вы и ваши коллеги почему-то предпочитают выуживать из этого наследия только то, что ложится на ваши лекала… в частности вот эту давно устаревшую мантру про позитивную дискриминацию русского большинства.
— Не понял про дискриминацию? — поднял брови Щербицкий.
— Ну это такой популярный термин в западных странах, affirmative action, если по-английски — означает предоставление преимущественных прав или привилегий для определённых групп населения, которые применяются для достижения равенства в должностях, уровне образования, доходах для представителей разных полов, рас, этносов, конфессий, сексуальных ориентаций и так далее. То есть те группы населения, которые согласно общественному мнению ранее подвергались обычной дискриминации, не позитивной… ну как негры в Америке или гомосексуалисты в Германии… теперь должны получить гораздо большие права по сравнению с теми, кто их ранее угнетал — белые граждане в Штатах или лица традиционной ориентации в Европе.
— То есть вы хотите сравнить советские республики с неграми и педерастами? — вскинулся Щербицкий.
— Не я хочу, — мягко осадил его Романов, — вы сами это делаете… своими требованиями, почерпнутыми из замшелых трудов классиков…
  
— Ну знаете, Григорий Васильевич, — не нашел ничего другого, за что можно зацепиться, Щербицкий, — называть труды основоположника нашего государства замшелыми, это… — он покрутил руками вокруг воображаемой оси, но так и не нашел подходящего сравнения.
— Да, Владимир Васильевич, — горько усмехнулся Романов, — пришло время называть вещи своими именами. Надо учиться в наших китайских коллег, они придумали чеканную формулировку относительно наследия своего основоположника, товарища Мао — 70 процентов правильного и 30 процентов ошибок. Вот и у нас так, в ошибки Владимиру Ильичу можно смело занести национальную политику… в том знаменитом споре о формате нового государства прав был товарищ Сталин со своей теорией автономизации, но к сожалению он проиграл.