Казачий повар. Том 1 (СИ)

Через полчаса вышли к тому месту, где мы оставили лошадей. Они стояли смирно, только ушами прядали. Буряточка, завидев меня, тихо заржала.
— Живые, родненькие, — Гаврила Семёнович подошёл к своему коню, потрепал по холке. — Ну что, казаки, грузимся.
Орочи смотрели на лошадей с уважением. Дянгу погладил Буряточку по морде, что-то сказал на своём языке.
— Хвалит, — перевёл он, почему-то обращаясь к себе в третьем лице. — Дянгу говорит, хороший конь, дух в нём сильный.
  
— Ты по-русски хорошо понимаешь, отец, — заметил Григорий.
— Торговать надо, — Дянгу развёл руками. — С купцами говорить надо. По-орочски купцы не говорят.
Мы усадили самых уставших на лошадей. Остальные, с детьми на руках, шли пешком. Несколько женщин выгребли из своих жилищ самое необходимое, связали узлы из кожи и закинули на спины.
Мы, казаки, разбились на две группы. Гаврила Семёнович с глазастым Григорием впереди. Я с Федей и Иваном замыкали, поглядывая назад, не пошлют ли богдойцы погоню.
Иван шёл рядом с девушкой, и она явно занимала его куда сильнее, чем армия Цин. В какой-то момент мы поровнялись.
— Давно? — спросил я тихо, когда Иван оказался рядом.
Он понял. Поглядел на девушку, улыбнулся как-то смущённо.
— Ну как ты раненную в лагерь принёс. Мы тогда на торги ездили. Она там с отцом была, с Дянгу. Я как увидел… — он замолчал, подбирая слова.
— И что молчал, когда сюда ехали?
— А чего говорить? — Иван пожал плечами. — Сотник бы не пустил. Скажи я, что из-за девки прошусь, он бы и слушать не стал. А тут дело, сам понимаешь.
Девушка повернулась к нему, что-то спросила на своём. Он ответил коротко, по-орочски. Она улыбнулась.
— А ты язык знаешь? — удивился Фёдор.
— Учу, как могу. Дянгу помогал, когда на торги приезжали. Он мужик хороший, хоть и старый. Дочку за меня отдать хочет, как обживёмся, — Иван осекся, глянул на меня.
— Ну теперь отдаст, — усмехнулся Федя. — Ты её спас, можно сказать.
Дянгу шёл рядом с нами, слышал разговор, но молчал. Только в темноте поблёскивали его амулеты на груди.
— Отдаст, — вдруг сказал он. — Если Дянгу с Чуруной до весны доживут, то отдаст.
Иван посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только кивнул.
Дорога тянулась долго. Дождь превратил относительно проходимую тропку в сущий кошмар. Теперь уже скорая зима не пугала, наоборот, я надеялся, что поскорее ударят морозы и проклятая грязь схватится.
Но грязь только чавкала под копытами. Лошади шли тяжело, то и дело вязли и вздыхали. Орочи, напротив, молчали. Даже дети не плакали. Мы тоже помалкивали — каждый думал о своём.
К лагерю подошли уже под утро. Частокол темнел на фоне едва алеющего неба. Рассвет с трудом пробивался через тучи. У ворот нас встретили казаки с фонарями.
— Живые! — крикнул кто-то.
— Все живы, — ответил Гаврила Семёнович. — Принимайте гостей.
Терентьев первым пошёл к лошадям, помогая спуститься на землю самым немощным и уставшим. Когда закончили со стариками, начали и остальных устраивать под большим навесом.
К тому времени вышел к нам и хмурый, невыспавшийся Травин.
— Докладывайте, казаки.
Гаврила Семёнович ещё возился с орочьими детками. Поймав мой взгляд, урядник махнул рукой — докладывай, мол, сам. Тебе доверяю. Тогда я и рассказал всё коротко: о богдойцах, о размытой к чёртовой матери тропе, о пленных и возможной погоне. Сотник слушал молча, потом кивнул.
— Орочей разместите у костров. Пусть обогреются, поедят. У нас пусть остаются сколько хотят, мы обещали их защищать. Устроить бы им жилища получше, но это дело завтрашнее. Вы тоже отдохните. Утром круг созовём.
Мы повели орочей к кострам. Женщины грели руки над огнём, дети жались к ним. В котле ещё оставалась тёплая уха, которую мы быстро разложили по мискам. На счастье, всем хватило.
Иван сидел рядом со своей Чуруной и не сводил с неё глаз. Она улыбалась казаку, поправляла сбившуюся шапку.
— Ну дела, — Фёдор покачал головой. — А мы и не знали.
— Это ты слепой, потому что, — Григорий зевнул. — Как Терентьев перестал каждый день люльку курить, да к бутылке прикладываться, я сразу сообразил. Бабой запахло.
Федя смущённо рассмеялся. Я же всё смотрел на Дянгу. Старик сидел у огня, глядел на дочь и на Ивана. Он явно о чём-то думал о своём, но я никак не мог понять, о чём. И вот, странное дело. Дянгу был моего возраста. Ну, моих лет, до того, как я в этом молодом теле очутился.
Заметив мой взгляд, Дянгу словно вздрогнул. Повернулся ко мне, похлопал рукой по полену, на котором сидел. Мол, давай, казак. Присаживайся.
Я опустился рядом с Дянгу на сосновый чурбак. Старик молча смотрел в огонь. Я наконец-то расслабился. Смог вытянуть ноги, улыбнуться. Мне нравился звук того, как потрескивают сырые дрова.
— Устал, — сказал наконец Дянгу.
Он повернулся ко мне, поглядел долгим взглядом.
— У тебя дети есть, казак?
Я пожал плечами. В этом теле — нет. А в прошлой жизни… и жена была, и дочка, и внуки. Я их почти не видел последние годы. Дочка в Питер уехала, учиться, да так и осталась. Зять хороший, толковый парень. Внуков я и не нянчил почти. Работа, школа, пенсия… А теперь вот сижу у костра с орочским стариком, и он спрашивает про детей.
Я так и не смог ничего ответить. Дянгу кивнул, будто понял что-то своё.
— Дянгу тоже дочку одну вырастил. Сыновей богдойцы убили. Давно, ещё когда она маленькая была. — Он помолчал. — Теперь Иван есть. Хороший казак. Чуруна его любит. Дянгу видит.
Так, стоп! Что значит «тоже», я же молчал? Мы помолчали. Где-то в лагере заржала лошадь, кто-то крикнул во сне. Дождь уже стоял плотной стеной, ветер завывал. Костёр под навесом казался единственным островком покоя.
— Ты другой, — вдруг сказал Дянгу. — Другие казаки есть, и ты есть. Ты как старик внутри. Дянгу чувствует.
Я вздрогнул. Он смотрел на меня всё так же спокойно, без тени удивления или насмешки. Хотел было рот открыть и сказать что-то, но старик продолжал говорить сам:
— Дянгу много лет живёт. Видел шаманов, видел людей, которых духи трогали. Ты не трогали. Ты… другой. — Он постучал себя пальцем по виску. — Там у тебя два человека живёт. Один молодой, один старый. Старый сильнее.
Я не знал, что ответить. Просто смотрел на него и молчал.
— Не бойся, казак. Дянгу никому не скажет. Дянгу должник твой. — Он положил руку мне на плечо. — Спи. Утром кровь будет.
Я кивнул, поднялся. Попрощался с казаками, подмигнул Терентьеву. Он показал мне кукиш, но тоже улыбнулся в ответ.
До землянки я пробежался, чтобы поменьше намокнуть. Внутри было темно, только жирник едва теплился. Умка лежала всё так же, укрытая тулупами. Я подошёл, потрогал прохладный лоб. Девушка дышала ровно.
Я разделся, обтёр голову и тело сухой тряпицей. Сложил вымокшие вещи у очага, чтобы хоть немного просохли. Переоделся в свою старую, ещё со станицы одежду. И улёгся на шкуры, что расстелил на полу землянки. Нужно было урвать хотя бы пару часов сна.
Казаки собирались у большого костра неспешно — кто с кружкой, кто просто так, руки погреть. Орочи держались чуть поодаль, только Дянгу сидел у самого огня.
Старик смолил свою трубку. Была она железной, с длинным прямым мундштуком и круглой головкой величиной с куриное яйцо. Он набивал её не спеша, пальцем утрамбовывая табак в головке. Потом вытянул из костра уголёк, бросил поверх табака и с присвистом затянулся.
— Дянгу старый, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Курить любит. Табак у Дянгу свой, сам сушил. Крепкий, русским не понравится.
Я кивнул. От его трубки и правда пахло не махоркой — чем-то терпким, чуть сладковатым, с дымком и пригоревшей травой. Наблюдая за Дянгу, я и не заметил, как казаки стали собираться в круг. Тряхнув головой, я подошёл к своим.
  
Травин вышел в круг, снял фуражку. Подождал, пока стихнут разговоры, обвёл всех спокойным, но уставшим взглядом.
— Казаки! — начал он. — Дело такое. Богдойцы рядом. Сколько точно — не поняли, в суматохе не сосчитать. Может, двести, а может, все триста. И, судя по следам, пушки у них есть или скоро подвезут. Орочье стойбище вырезали и, может быть, скоро будут здесь.