Казачий повар. Том 1 (СИ)

Мы прошли ещё немного, когда вдруг девушка остановилась. Я тоже замер, на всякий случай вытащил из кобуры револьвер.
Сначала ничего не было слышно. А потом до нас донеслись чужие, гортанные голоса. Следом и треск ветвей — кто приближался к нам, и для нанайца этот кто-то слишком сильно шумел.
Умка скользнула за толстый ствол упавшей лиственницы. Я метнулся в противоположную сторону, вжался спиной в широкий ствол ели.
  
Четверо богдойцев появились спустя минуту. Все в синих куртках на меху, на головах бамбуковые шляпы-конусы с красными кисточками. За плечами они несли короткие луки и фитильные ружья, на поясе сабли в деревянных ножнах. Один, с нашивками на груди, показывал рукой в сторону нашего лагеря и что-то быстро говорил остальным.
Пользуясь тем, что меня ещё не заметили, я успел пальнуть в офицера. Тот захрипел и повалился в снег. Я сразу же выстрелил во второго, и бедолага не успел даже оружие вскинуть. Двое оставшихся шмыгнули за деревья.
Пришлось осторожно обходить их по широкой дуге, скрываясь за толстыми стволами. Я почти добрался до нужного мне дерева, как вдруг треснула ветка в нескольких шагах от меня. Дёрнувшись на звук, я увидел, что со стороны поваленной лиственницы пробирается один из них.
Прогремел выстрел. Богдоец, видя перед собой только Умку, пальнул именно в чукчу. Девушка упала в снег, кровь быстрыми толчками полилась из раны под рёбрами. Я уложил этого солдата из револьвера. Тогда из-за дерева появился последний.
Я выстрелил почти не глядя. Тот покачнулся, выронил ружьё и прислонился спиной к стволу ели. Да так и замер уже навсегда.
Я подбежал к девушке. Умка лежала на снегу, зажимая живот. Между её пальцев текла кровь. Я упал на колени в плотный снег, оторвал её руки от раны.
— Умка!
— Даже как меня зовут не запомнил… — глаза девушки уже мутнели, но голос у неё стал твёрже.
— Ну что, нашла свою судьбу? — шепнул я себе под нос, срывая с девушки одежду и перематывая её рану.
— Дурак ты, железный человек, — вдруг сказала Умка.
И тут же её глаза закатились. Девушка коротко всхлипнула и потеряла сознание.
Внутри меня словно всё умерло. Взяв анкальын на руки, я отнёс её в лагерь. Уложил её в своей землянке, укрыл парой тулупов. И первым делом отправился варить бухлер.
Когда суп был готов, я почти залпом выхлебал свою миску. Потом осторожно залил бульон девушке в рот. Слава Богу, она хотя бы могла пить, не приходя в сознание. Раз в полчаса я смачивал тряпицу в воде и обмакивал ей лицо и губы. Рана на боку Умки затянулась, бухлер делал своё дело. Но почему-то чукча всё равно лежала в беспамятстве.
В моей землянке было темно, только жирник чадил в углу, да в очаге догорали угли. Бухлер как раз достаточно остыл, чтобы я подтянул к себе котелок. Зачерпнул деревянной ложкой немного бульона, влил в рот Умке. Рефлексы у неё сохранялись, девушка спокойно пила бульон. Значит, была надежда, что организм девушки просто слишком измотан всей этой волшебной лабудой.
Тяжёлая шкура, вымененная у орочей, отодвинулась в сторону. Она заменяла мне дверь в землянку, пока ещё не наступили настоящие холода. В помещение проскользнул Григорий. Посмотрел сперва на меня, потом на Умку и тихо, будто боялся разбудить девушку, сказал:
— Нас сотник ждёт.
Я кивнул. Ещё раз обмакнул в воду тряпицу, провёл ей по лбу Умки. Потом вышел на улицу. И сразу же зажмурился. После полумрака землянки глаза резануло даже от того света, что едва пробивался через тяжёлые серые тучи.
Лагерь — или уже пост — жил своей жизнью. Из нескольких землянок курились дымки, а у недавно выкопанного колодца возились казаки с вёдрами. Кто-то тащил охапку дров к общему костру, кто-то правил лопату, присев на чурбак. От реки тянуло сыростью и холодом. Берег ещё не схватило льдом, но мы уже считали дни перед приходом настоящей дальневосточной зимы.
Облака будто застыли на небе. Низкие, стальные и набухшие влагой. Сопки на той стороне Амура уже пожелтели, кое-где тронутые первой рыжиной. Но дождей ещё не было — только замерли на небе тяжёлые тучи с юга, словно новые разведчики Империи Цин. Злой и колючий ветер всё норовил забраться под тулуп.
У коновязи Игнат Васильевич хлопотал с лошадьми, да подтыкал им сена. Буряточка, завидев меня, дёрнулась мордой в мою сторону. Я с улыбкой махнул лошадке рукой.
Из-за частокола доносился стук топора, там продолжали крепить надолбы. Пахло дымом, прелой листвой и близкой зимой.
Григорий пошёл вперёд, к одному из малых костров. Я поправил фуражку и зашагал следом, переступая через наваленные доски и примятую траву.
У костра уже сидели сотник Михаил Глебович Травин, урядник Гаврила Семёнович и мой друг Фёдор. Иван Терентьев — казак без высокого чина, но при этом выполняющий для сотника самые важные поручения — стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди.
Сотник был хмур, под глазами залегли тени. Он глянул на нас с Гришкой, кивнул сам себе, а потом заговорил:
— Дело плохое, казаки. Одно из племён, орочи, обещались дичи привезти. Шестой день жду. Не идут.
— Может, залило их? — спросил Фёдор. — Тропы-то, поди, размыло.
— Может и залило, — Травин покачал головой. — А может и другое что. Потому вас и позвал. Возьмёте лошадей, съездите к ним на стойбище. Вёрст тридцать вверх по Зее, там, где протока, они обычно становятся. Если что не так — сразу назад. Поняли?
Мы кивнули. Орочи — народ тихий и незлобивый, что обычно жмётся к руслам. Живут они по притокам Амура: ловят рыбу, нерпу бьют, в тайгу на соболя ходят. Название у них от слова «орон» — олень, хотя оленей у них теперь почти не осталось, оседлыми стали. Рыбьей кожей одежду выделывают, бисером расшивают, по дереву режут искусно — у них даже ножи свои, не сильно хуже наших. В ружьях толк знают, хоть сами и не могут их делать. Зато выменивают у купцов. А в лесу их не догонишь и не услышишь. Но что важнее всего для нас — как и многие местные племена, орочи помнят добро. Если поможешь им, вовек не забудут.
— Когда выступать?
— Сейчас. К ночи, может, и управитесь.
Травин отрядил нас четверых забайкальцев, во главе с урядником Гаврилой Семёновичем. Терентьев вызвался сам, и они с сотником обменялись парой очень странных взглядов. Я отметил этот факт в голове, но виду не подал. Узнаю ещё со временем, если что-то важное.
Игнат Васильевич, что теперь занимался и людьми и лошадьми, встретил меня у землянки. Пообещал приглядеть за Умкой. Я сердечно поблагодарил старика и принялся собираться в дорогу. На Умку я старался не смотреть.
Выдвинулись мы спустя минут десять.
Дорога тянулась вдоль Зеи. У берегов вода текла тёмная и тяжёлая, уже готовая схватиться льдом. Земля под копытами чавкала, лошади шли тяжело. Там, где лес стоял хвойный, ещё ощущалось какое-то дыхание жизни. Там, где он переходил в лиственный, особенно на склонах сопок, явственнее ощущалось приближение холодов. От обилия жёлтой и чёрной палитры хотелось натянуть фуражку на глаза.
— Зябко, — сказал Григорий, кутаясь в шинель. — Ночью мороз ударит.
— До зимы бы успеть, — отозвался Фёдор. — Лагерь укрепить, припасы запасти.
Урядник только крякнул согласно. Порывами налетал ветер, бросая в лицо редкую водяную пыль. Буряточка подо мной встряхивала головой, отфыркивалась, но шагу не сбавляла.
К вечеру, когда солнце уже садилось за сопки и небо из стального превратилось в кроваво-красное, мы добрались до места. Стойбище стояло в распадке, у протоки, прикрытое от ветра сопками. Мы сразу же насторожились. Неестественная тишина и отсутствие дымка над жилищами предвещали беду.
  
— Обожди, — остановил меня Григорий. — Я первый.
— Шиш, — усмехнулся я. — Ты языка не знаешь.
Я двинулся вперёд, вытащив из кобуры трофейный английский револьвер. Пуль к нему почти не осталось — от силы на два барабана, но выбирать не приходилось. Казаки двинулись за мной. Меж тем, водяная пыль уже превращалась в неуверенный дождик.