Казачий повар. Том 1 (СИ)

Рядом с костром, у которого я обычно готовил, стоял счастливый Павел Ильич. Рядом с ним, на холщовом полотнище, лежала здоровенная щука. И здоровенная означает, прям здоровенная — метра полтора!
— А вы с гостинцем, — кивнул я немолодому уже рыбаку.
— Сготовишь? — сразу же спросил он.
— Мы ж больше месяца на рыбе, Павел Ильич? — вздохнул я.
Но вокруг нас уже собирались остальные байкальские казаки. И почти каждый из них поглядывал на щуку с нескрываемым интересом. Общественное настроение было понятно: несмотря на продолжительную рыбную диету, парни были рады улову Павла Ильича.
  
— Ну хорошо, казаки. Как хотите, чтобы я сготовил: по-нашенски или по-царски?
По-нашему было совсем уж просто: почистить, выпотрошить, да настрогать сало. Потом это сало нитками обвязать вокруг щуки, чтобы поплотнее. И на вертел. Поставить на углях котелок, чтобы всем, что с щуки стекает, обратно её поливать. Благо рыбину Павел Ильич вытащил ого-го какую, и когда волшебный побочный эффект от моей готовки в силу вступит (что еды на всех хватает), никто, может, и не заметит.
Казаки меж тем переглянулись.
— А сможешь по-царски? — улыбнулся Павел Ильич. Остальные закивали, загалдели. Я только руками развёл.
— Как же не смогу, для меня только в радость. Но, Павел Ильич, помогать будете. Нам бы ещё гарнирчику, чтобы на всех хватило.
— Это мы организуем, Мить.
По-царски — значило щуку фаршировать. Самой же щукой. Рецепт этот не простой, но требует не столько концентрации или опыта, сколько ловкости. В молодом теле казака я о последнем и не беспокоился. Мы с Павлом Ильичом быстро распределили обязанности. Он развёл второй костерок неподалёку, принялся варить оставшуюся у нас гречку. Мы с ним быстро поделили овощи — ему для более сытного гарнира, мне для фаршировки.
Первым делом я отсёк щуке голову. Почистил здоровенную рыбину, выпотрошил — ничего сложного. А потом пришлось браться за хутагу, потому что операция началась и впрямь деликатная. Очень осторожно я отделил мясо щуки от кожи. Ушло на это минут десять кропотливого труда — там надрезать, тут потянуть. И чтобы драгоценную кожу не повредить!
Когда мясо было извлечено, я вытащил из него кости и убрал хутагу в сторону. Положил мясо на доску, взял два ножа, порубил всё в мелкие квадратики. Нарубил следом лука, морковки и что там ещё у нас оставалось из припасов. Обжарил их в котелке вместе с мукой. Были бы дома — можно было бы хлебной мякоти набросать.
Подумав секунду, я растолок в пыль мешочек с сухарями, да смешал их с оставшимся у меня порсо. Рыбная мука пришлась кстати. Всё это добро я потом смешал в однородную массу. Пожалел только, что ни яичка нет, ни сметанки.
— Коровку пора у местных покупать, — посетовал я Павлу Ильичу.
Тот лишь согласно крякнул в ответ, занятый своим гарниром.
Фарш, перемешанный с сухарной пылью и порсо, лег в рыбу плотно, с горкой. Я аккуратно зашил брюхо щуки суровой ниткой, стараясь, чтобы кожа не лопнула при жарке. Для красоты, ещё и голову пришил обратно. Не смог удержаться — подача всё-таки важная часть блюда. Чай не в школьной столовке уже.
Павел Ильич тем временем сгрёб угли в сторону, освобождая место прямо на золе, прогретой до жара.
— В углях её, Мить? — уточнил он, вытирая пот со лба.
— В самый раз будет, — ответил я. — Коже она даст обуглиться, а внутри пропечётся, как в печи. Фарш добро пропитается.
Мы уложили рыбину на слой углей, присыпали её сверху ещё горячей золой и мелкими угольками, а поверх набросали пару полешек, чтобы жар дольше держался. Гречка у Павла Ильича уже томилась рядом, заправленная луком и салом.
Казаки, занятые своими делами, то и дело косились на наш костёр. Запах пошёл такой, что у меня самого слюна набежала, хоть я за последние месяцы привык к походной стряпне. Рыбный дух смешивался с ароматом жареного лука и топлёного сала, разлетаясь по лагерю.
Ждать пришлось с час. Всё это время я глядел в костёр и почти с облегчением провалился в своё обычное видение. Удаган плясала в огне, и вдруг, как в самый первый раз, заговорила:
— Вот вы и дома, Павел Валтасарыч.
Хотел я что-то ответить, да только видение почти сразу же исчезло. Сделав вид, что ничего не произошло, я принялся собирать отряд на ужин.
Когда я, вооружившись самодельной рогатиной, отгрёб угли и золу в сторону, перед нами предстала щука — чёрная, обугленная снаружи, но источающая такой умопомрачительный запах, что возле нас моментально собралась половина отряда. Я осторожно надрезал кожу вдоль хребта. Пар повалил густой струёй. Под обгоревшей коркой оказалось нежнейшее белое мясо, пропитанное соками.
— Ну, казаки, с Богом! — скомандовал я, и мы принялись разбирать рыбину.
Ели руками, прямо с досок, макая в миски с гречкой. Щука таяла во рту. Фарш впитал в себя весь жир и сок, став невероятно сочным и сытным. Я сам не заметил, как умял порцию, которую бы едва одолел раньше, даже если бы весь день маковой. Но сейчас желудок требовал добавки, и сил после еды почему-то не убавилось, а наоборот, прилило.
— Вот и знатная же щука! Всю усталость то, как рукой сняло! Лёгкость какая-то во всём теле. Жданов, а не подмешал ли ты чего в рыбку? — всё качал голоой рябой урядник, нахваливая мою стряпню.
— Всё натуральное, Гаврила Семёнович, — усмехнулся я, чувствуя, как по мышцам разливается сила.
Щука, фаршированная сама собой, с добавлением рыбной муки и сухарей, да ещё и печёная в углях, дала тот самый эффект «силы и выносливости», на который я и надеялся.
— А давайте-ка, ребята, — подал голос Григорий, который тоже только что облизал пальцы. — Пока совсем темно не стало, да пока силы есть, возьмёмся за укрепление. Чего зря время терять?
Идею поддержали моментально. Обычно после ужина казаки валились с ног, но сегодня их будто подменили. Все пошло в ход, и топоры с пилами, и лопаты. Сотник Травин, сперва скептически наблюдавший за этой самодеятельностью, скоро и сам схватил топор и принялся помогать ставить первый ряд частокола.
Работа закипела с невиданной доселе скоростью. Тяжёлые брёвна, которые утром мы едва втроём перекатывали, теперь двое казаков не без труда, но тащили. Земля летела из-под лопат, как пух.
Ров перед будущей стеной углублялся прямо на глазах. Кто-то рубил жерди для надолбов, кто-то подтаскивал плахи для ворот. В темноте, при свете факелов и костров, лагерь гудел, как растревоженный улей.
Я работал наравне со всеми. К трём часам ночи, когда небо на востоке начало сереть, работа была закончена. Частокол — пусть и не самый длинный — опоясывал наш лагерь полукругом, лицом к реке. Ров перед ним зиял глубиной в полтора аршина. В проёме будущих ворот громоздилась тяжёлая калитка.
— Ну, казаки, — Травин оглядел дело рук наших, вытирая пот рукавом. — Не ожидал. Если б мне кто сказал, что мы за ночь такое возведём, ни в жисть бы не поверил. Видать, земля амурская силу даёт.
Я переглянулся с Григорием, но промолчал. Усталость навалилась на меня только сейчас, когда работа прекратилась. Но то была не изнемогающая усталость, а приятная, тягучая истома. Мы разбрелись по землянкам, завалились спать, зная, что утром предстоит новый день.
 Глава 21 
Новый день и впрямь наступил, и вместе с ним пришла мирная жизнь.
Казаки взялись за топоры и лопаты с таким рвением. Частокол усилили, теперь он стоял на совесть. В два ряда, с бойницами, с надолбами, с воротами такими тяжелыми, что их вдвоём еле открывали. Ров углубили, вкопали в него для верности заостренные колья. За воротами поставили сторожевую вышку, откуда хорошо был виден противоположный берег.
  
Я варил обеды. Теперь, когда не нужно было каждую минуту ждать нападения, готовка стала для меня не обязанностью, а радостью. Конечно, чаще всего готовил блюда из рыбы, благо её в Амуре было немерено.
Павел Ильич с утра до вечера сидел с удочкой на берегу, таскал щук и хариусов таких здоровенных, что иной раз в котёл не влезали. Я жарил их в сале, варил уху, запекал в углях, фаршировал травами, что находил в лесу или на реке. Папоротник особенно хорошо заходил казакам.