Казачий повар. Том 1 (СИ)

У самого стола мы чуть ли не столкнулись лбами.
— Пропусти, Дмитрий, — с еле уловимой угрозой бросил мне Гриша. — Не тебе первым номерок получать.
— Да какая разница, какой номерок, — возразил Степан, тут же приходя мне на помощь.
— Ну раз так сюда двинулся, значит важно тебе, — хмыкнул Гришка, и попытался оттеснить меня плечом. Я не уступил, и казак упёрся прямо в меня. — Ты чего, паря?
  
— Да не заметил тебя, — улыбнулся я не без насмешки. — Ты уж не серчай, Григорий.
И, ловко вывернувшись, все-таки первым оказался напротив писаря. Тот был не из казаков, по тёмно-синей форме можно было отличить.
— Записывать как? — спросил он почти ласково. Его явно забавлял наш конфликт.
— Да я ж тебя прямо здесь прибью, Дмитрий! — рявкнул позади Григорий, но я не обратил на него внимания.
— Жданов Дмитрий, — вовремя вспомнил я фамилию того, чьё тело занимал.
— Первым будешь! — с улыбкой поздравил писарь, записывая меня в амбарную книгу. Потом он начертил на картонке цифру «один» и отложил её в сторону. — Кто там следующий?
Я повернулся к покрасневшему от гнева Григорию. В памяти всплыли наши прошлые стычки. Дмитрий понятия не имел, отчего Гришка начал его задирать в своё время, но всегда принимал вызов. Дважды они дрались на кулаках, по-казачьи, по-честному. Так и не выяснили, кто сильнее.
— Ты что, Дмитрий, забыл, как я тебя в прошлый раз отделал? — с угрозой спросил Григорий, практически дыша мне в лицо. Я весело оскалился в ответ:
— Не наелся, Гришка, добавки хочу!
— Ну, давай, значит, снова угощу, — с угрозой в голосе процедил Григорий. — Когда хочешь?
— А давай сегодня. На закате.
 Глава 2 
Примерно через час, когда все получили свои номера, в центр вышел мужчина, сильно выделявшийся среди прочих своей одеждой. Он носил двубортный темно-зеленый сюртук со стоячим воротником, того же цвета узкие брюки-панталоны и фуражку с козырьком. Погоны на плечах указывали, что офицер имел чин штабс-капитана. Подсказала мне это память Дмитрия, сам я был не слишком силен в системе воинских званий царской армии.
— От вашей станицы полусотня в поход отправится, — бодрым голосом сообщил незнакомец. — С вами до Читы пойду. А там уж поступите в распоряжение сотника Травина.
Писарь принёс ему деревянный короб с картонками.
— Кто здесь останется, не печальтесь, — продолжил офицер. — Работа для казачьей шашки всегда найдется!
— И куда пойдём? — спросил я у Степана и Федора.
— На восток, ещё дальше, — вздохнул Федор.
— Надо землю у реки столбить, на границе с богдойцами, — добавил Степан.
Я постарался напрячь память. Богдойцы — это китайцы. Вот оно как, значит… Русский фронтир, казаки-первопроходцы и все такое…
Офицер вынимал картонки, называл номер, потом писарь называл фамилию — на всякий случай. Хотя каждый казак и так запомнил свой номерок. И меня, и моих друзей вытащили. А вот Гришке суждено было остаться в станице, что нас всех скорее расстроило. Не то, чтобы мы бы так хотели видеть его в отряде. Но и оставлять его дома не казалось хорошей идеей. Кабы чего не учудил со зла и расстройства, что не пал на него жребий. Я не мог понять, откуда во мне взялись такие подозрения в адрес человека, которого я в жизни до этого не видел. Но, тот, чьё тело я занял, ему явно не доверял. Считал человеком мстительным и способным на недобрые поступки.
С такими тяжелыми мыслями я возвратился домой. В хате меня уже ждали. Мать, сухая и тонкая женщина, сразу же бросилась на шею. В её глазах стояли слёзы, и она тут же схватила меня и потянула к себе. Я не сопротивлялся множеству коротких и печальных поцелуев. Младший брат и сестры — едва ли старше Пашки — держались поодаль.
— Митенька, да куда же ты⁈ Говорила, жениться надо было, откупились бы… — причитала мать, но я осторожно отстранил её в сторону.
— Матушка, ну ты чего такого мелешь, — улыбнулся я, усаживая женщина на лавку. — Батька бы не простил.
— Батька так и сгинул, — всхлипнула мать. — Из-за горячей своей головы…
Я взглянул на Пашку — тот понял и подошёл к матери. Положил руки на плечи, начал успокаивать.
Между тем, я заметил, что мать бросила готовку в процессе. Видимо, разволновавшись из-за жеребьёвки и моего скорого отъезда. А я как глянул на заготовки — так сразу руки зачесались! И желание это было точно не Димкино, а моё собственное, из предыдущей жизни. Всё-таки столько лет поваром отработал. Сперва в армии кашеварил, потом на заводской столовой, наконец в школе.
По оставленным «уликам», я понял, что мать готовила кулеш. Пшено уже стояло в печи, и судя по его виду, находилось там с раннего утра. Для меня всегда было удовольствием готовить в настоящей печи, и я неплохо понимал, как она устроена.
— Паш, дело есть, но попозже, — сказал я брату, отходя к печи.
Брательник кивнул. Потом, когда мать успокоилась и начала болтать о чем-то с девочками, Пашка от неё отошёл и приблизился ко мне.
— О чём говорить хотел, брательник?
— Масло видел? — я шарил взглядом везде, но искомого продукта не находил.
— А мы тебя не настолько любим, старшой, чтобы с маслом провожать, — рассмеялся Пашка. — Коровы у нас нет.
— Ладно, и так сойдет, — без особой радости махнул я рукой.
— Так, а дело-то какое? — напомнил Пашка. — Не масло же искать…
— Не, просто хотел сказать тебе на дорожку… В общем, сестёр в обиду не давай. Бей первым. Крови не бойся, — сказал я брату всё то, что в прошлой жизни говорил мне отец.
Пашка, слушая, солидно кивал с пониманием.
Скоро нужно было отправляться на уговоренную «дуэль», первую в новом теле. Но сперва хотелось приготовить на семью ужин. Однако вспомнил о драке — тут же перед глазами возник облик Григория. И снова стало неприятно и тревожно, что тот останется в станице.
— Гришка тут остаётся, — сообщил я младшему.
— Знаешь, Мить… — Пашка вдруг заговорил шепотом. — Вам его ещё тогда нужно было того…
— Того? — не понял я.
— Когда дочка Стерхова с леса не вернулась, — напомнил Пашка. — Мы ж с ним её видели. Зря тогда промолчали, надо было…
«Надо было убить», — мысленно докончил я его фразу. Если не сдать, то самому убить.
И тут же накатили воспоминания. Я вспомнил окровавленные руки Гришки, вспомнил его безумный взгляд, вспомнил, как вытащил его на какую-то поляну и начал колотить. А тот ничего не мог ответить, только причитал и бормотал что-то невразумительное.
— Раз тогда не убили, значит поздно уже, — помолчав, сказал я. — Или сразу действуй, или не жалей, Павел.
Пашка кивнул и снова пошел к матери. Кажется, мои слова его даже приободрили. Дети, они дети и есть. Мне выкинуть что-то из головы было бы не в пример сложнее. К счастью, у меня пока была возможность отвлечься на дела кулинарные.
По поводу готовки в деревенской печи кое-что из детства в деревне я помнил. Кашу лучше всего было оставлять томиться в самой печи. Прямо в горниле. Это делается, когда печь уже протоплена (а остывает она долго). От этого каша становится рассыпчатой и очень вкусной. В печи ещё оставалось немало жара, так что чугунок с пшеном пришлось вынимать при помощи ухвата. Мать уже вычистила золу, оставшуюся после топки. Поэтому печь была чистой, горячей и готовой.
Сковорода стояла рядом, лучок уже порублен. Рецепт кулеша я знал. Ну, может быть местный, забайкальский кулеш в паре деталей отличался от того, к которому я привык.
  
Первым делом, нашёл воду: была здесь и дождевая в бочке, и чистая в деревянном ведре. Я налил в небольшую бадью дождевой воды. Достал из мешка, стоявшего на полу, пару картофелин. Быстро почистил и помыл, нарубил кубиками. Найдя взглядом подпол и уже чувствуя себя как дома, я спустился вниз. В подвале оказалось целых две «комнаты». Одна из них была заполнена небольшими коробами и мешками, а в другой находился ледник. Войдя внутрь и поёжившись, вытащил оттуда кусок сала. Мясца на нём оказалось немного, но сойдёт. Вернувшись наверх, я порубил его тоже на аккуратные кубики.