Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)
Вдовствующая императрица? Интересная картинка. Она держит под колпаком и меня, и любую фигуру, способную сделать самостоятельный ход. Юсуповы — слишком мощный клан, чтобы оставлять их без присмотра. А Борис, крестник убитого мужа, требует особого, «материнского» контроля, больше напоминающего тюремный надзор. И его родителя это терпят? Или я чего-то не понимаю?
— Она приставила его еще в моем детстве, — в голосе юноши проскользнула горечь. — «Присматривай за мальчиком, Жак. Он слаб здоровьем». Друзья, мысли, зачатки крамолы — всё ложится на ее стол. Думаете, мне неведомо, как он перебирает бумаги в моем секретере или греет уши у замочной скважины?
— И вы терпите? — изумление было искренним. — И родители терпят? В собственном доме? Вы, князь Юсупов? Почему не вышвырнете его вон?
— Выгнать? — смех Бориса прозвучал неожиданно звонко. — Зачем? Это было бы грубейшей тактической ошибкой, мастер.
Вернувшись в кресло, он взглянул на меня со снисхождением.
— Это политика, Григорий.
Он подался вперед, понизив голос:
— Держать его на коротком поводке выгодно. Через него наверх уходит именно те сведения, которые я хочу скормить Гатчине. Ложные слухи или, наоборот, успокоительная правда. Жак — работает в нужную мне сторону.
Я слушал, и внутренний циник аплодировал стоя. Шестнадцатилетний мальчишка рассуждал как заправский Макиавелли. Живя в стеклянном доме, под прицелом камер наблюдения, он научился монтировать пленку в реальном времени.
— Но Коленкур… — напомнил я, возвращаясь к исходной точке. — Откуда эта фамильярность? Если посол Франции знает, что Жак — человек Императрицы?
— А вот здесь есть нюанс, — кивнул Борис. — Жак ненавидит Наполеона. Лютой, ненавистью эмигранта, у которого корсиканский выскочка украл жизнь. Для него Бонапарт — узурпатор и антихрист. Поэтому я спокоен: на Францию он работать не станет. Бонапарту он меня не продаст.
— Тогда к чему это все на крыльце?
— Вероятно, Коленкур прекрасно осведомлен о досье господина де Вильнева. Дипломаты знают всех. Он понимает, кому служит Жак, и через него передал послание. Не мне. Ей.
— Послание?
— Что Франция бдит. Что им известно о нашей встрече, о покупке вашего времени. Коленкур проиграл торг, но, видимо, желал донести до Гатчины простую мысль: Юсуповы ведут свою игру. Возможно, он просто хочет столкнуть нас лбами. Узнаем из его очередного донесения.
По спине пробежал неприятный холодок. Интрига оказалась многослойной, как луковица, каждый слой был пропитан ядом. Мы находились в эпицентре перекрестного огня. Мария Федоровна, Наполеон, Юсуповы… И посреди этого хаоса — старый дворецкий, служащий всем и никому, кроме призрака погибшей монархии.
— Выходит, дом этот нам не принадлежит, — констатировал я, обводя взглядом роскошную обстановку, которая внезапно показалась декорацией. — Мы здесь лишь гости.
— Формально — стены мои, — пожал плечами Борис. — Но у этих стен есть уши.
Он бросил взгляд на массивную дверь.
Маска избалованного барчука, увлеченно двигающего солдатиков исчезла. Передо мной сидел молодой волчонок, прекрасно знающий законы стаи. Каждое его слово или жест обретали иной вес, пересчитывались по новому курсу.
— Сложно все, — хмыкнул я, — Не думаю, что удержался бы и не вышвырнул чужие уши из своего имения.
— Рассуждаете как ремесленник, Григорий Пантелеич. Сломалось — заменил, испачкалось — отмыл. Но политика — это болото, а не механизм. Здесь грязь — строительный раствор. А изученный враг, чьи повадки известны, полезнее неизвестного друга.
Опершись бедром о столешницу, он скрестил руки на груди.
— Допустим, я увольняю Жака завтра же. Выписываю пенсион, отправляю доживать век в деревню. Результат?
— Мария Федоровна обнаружит, что ослепла на один глаз, — отозвался я.
— Именно. Реакция предсказуема: она пришлет замену. Новую пару глаз и ушей. Молодого, ретивого, абсолютно мне незнакомого. Лакея, чистящего сапоги и шарящего по карманам, пока я сплю. Горничную, стреляющую глазками моим приятелям. Лицо будет новым, угроза — скрытой. Подозревать придется каждого, от кучера до поваренка. Это паранойя, Григорий. Она разъедает рассудок быстрее кислоты.
Борис небрежно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Жак же — враг старый, уютный. Я знаю, что левое ухо у него почти не слышит, и он инстинктивно лезет под правую руку, подавая вино. Знаю, что после пары бокалов доброго бургундского его бдительность падает. Мне знаком его почерк, его слабости и его страхи.
Он еще сильнее понизил голос:
— Главное — я знаю его мотивы. Жак — роялист до мозга костей. Его ненависть к Наполеону абсолютна, это ненависть человека, у которого отобрали титул, землю, короля. Для него Бонапарт — узурпатор, дьявол во плоти. Поэтому в нашей игре с Францией, в танцах с Коленкуром, Жак безопасен. Он скорее откусит себе язык, чем продаст меня людям Императора.
— Зато Императрице он сдаст вас с потрохами, — парировал я, постукивая тростью по паркету. — Каждое слово ляжет в отчет.
— Пусть сдает! — князь пожал плечами с пугающим спокойствием. — В этом и кроется суть моего метода.
Короткий смешок.
— Пусть матушка знает, что балам я предпочитаю книги, а в гостиной держу странноватого ювелира. Это безобидно. Это… убаюкивает. Получая стабильный поток доносов, она пребывает в иллюзии контроля. Думает, что я у нее на ладони, как открытая книга. А значит, копать глубже не станет. Да и слишком юн я в ее глазах.
Борис выдержал театральную паузу.
— И самое важное, мастер. Пока Жак строчит свои кляузы, в Гатчине уверены: в доме Юсуповых не зреет измена. Я могу фрондировать, могу дерзить Александру, но бунт не готовлю. Жак — моя охранная грамота. Выгони я его — и там решат, что мне есть что скрывать по-крупному. Что я готовлю переворот. И тогда в двери постучат уже не новые лакеи…
Я покачал головой, невольно восхищаясь.
— Игра с огнем, князь. Использовать лазутчика как прикрытие — это…
— Это морок. Пока он здесь, я в безопасности.
Взглянув на него, я почувствовал уважение. Высшая школа притворства. Курс выживания при дворе. В свои годы Борис Юсупов уже был политиком, закаленным в интригах.
— Ваша логика безупречна для дворцовых переворотов, — признал я. — Но есть нюанс. Фундаментальный.
Подойдя к карте России, я провел пальцем вдоль Волги.
— Мы затеваем проект, Борис Николаевич, о котором не должна знать даже Императрица. Пока не должна. Завод в Твери, полигон, перевооружение армии… Это не чтение Вольтера под одеялом. И не светская фронда. Это государственная тайна высшего приоритета. В том смысле, что для всех — это прихоть Великой княжны, а для нас — создание нового вида войск.
Я уперся взглядом в князя.
— Жак закроет глаза на светские шалости. Пропустит мимо ушей хулу на Наполеона — это даже согреет его эмигрантскую душу. Но чертежи? Если он увидит схемы или услышит хоть слово о тактике войны… Если поймет, что мы возводим командный пункт, а не усадьбу для утех…
Тяжелая пауза растянулась в воздухе.
— Донос последует сразу, причем не со зла, а по долгу службы. Верность Марии Федоровне — его единственный капитал, гарантия, что он не умрет под забором. И тогда нас не спасет никакая тонкая игра.
Улыбка сползла с лица Бориса. До него дошло. Одно дело — играть в прятки с нянькой, совсем другое — скрывать от Короны создание по сути, хотя мы это маскируем, частной армии.
— Вы хотите сказать… — начал он, но осекся.
— Я хочу сказать, что ваш дом не безопасен, князь. Обсуждать здесь главное нельзя. Стены слишком тонкие.
Обведя рукой роскошный кабинет, я подвел черту:
— Нам нужно место, куда не дотянутся уши Жака.
Борис уставился на свои сцепленные в замок пальцы.
— Значит, уходим в тень, — буркнул юный князь. — Нам нужно пространство, не существующее для посторонних. Но где? Этот дворец просматривается насквозь.
Он схватил со стола тонкий стек и со свистом рассек воздух. Удар пришелся по спинке дивана, оставив на дорогом бархате глубокую вмятину.