Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

Двор усадьбы бурлил. Лакеи Юсуповых в парадных ливреях носились с выпученными глазами, натыкаясь друг на друга; конюхи плясали вокруг четверки вороных, запряженных в черную карету. Золоченые гербы на дверцах экипажа их явно взбодрили. Лилии и орлы. Франция.
Майское солнце слепило немилосердно. Коленкур. Посол. Слишком уж далеко для визита вежливости. Я быстро пробежался по тупеням мраморной лестницы. Двери, словно повинуясь невидимой пружине, беззвучно распахнулись.
  
На пороге возник дворецкий. Старик с безупречной осанкой служки и лицом печеного яблока. Обычно он маячил где-то на периферии, подавал перчатки, сливался с интерьером и был эдакой деталью дома Юсуповых.
Он согнулся в почтительном поклоне, приветствуя ценимого хозяевами мастера, но выпрямившись, встретился со мной взглядом.
Большой палец сам потянулся к ободу перстня, нащупывая механизм сдвижной линзы. Так и хотелось рассмотреть его. Странное чувство. Пришлось одернуть себя. Лишние движения. Старик просто вымотан.
— Мастер Саламандра, — проскрипел он. — Князь Борис Николаевич в своем кабинете. У него гость.
— Доложите. — Я прошел мимо, не сбавляя шага.
— Сию минуту.
Старик, проявив неожиданную для его лет прыть, скользнул вперед.
Эхо шагов вязло в густом ворсе ковров. У высоких дверей кабинета Бориса, где обычно скучал отставной гусар-денщик с пышными усами, дворецкий затормозил. Денщик, вытянувшийся всем видом демонстрируя оскорбленное достоинство.
Игнорируя субординацию, дворецкий деликатно поскребся в створку и приоткрыл ее.
— Ваше Сиятельство, мастер Саламандра просит…
— Пусть войдет! — Звонкий голос Бориса перекрыл шепот слуги.
Я переступил порог.
Выбранная Борисом комната мало походила на приют изнеженного аристократа. Настоящий полевой штаб. Пасторальные пастушки со стен исчезли. Вместо них по станм разместились подробные карты Европы и России. Массивный стол, зачищенный от ваз с фруктами и томиков стихов, стонал под тяжестью макетов крепостных валов и оловянных полков, застывших в ожидании атаки. В углу уставилась в окно подзорная труба на треноге.
В воздухе отчетливо тянуло запахом оружейного масла.
Борис, развалившись в кресле, вертел в руках гибкий офицерский хлыст. Сюртук домашний, ворот расстегнут. Кожаная плеть то сгибалась в дугу, то со свистом распрямлялась.
Напротив, в гостевом кресле, восседал Арман де Коленкур.
Посол Франции являл собой образец стиля: парадный мундир, ордена, лента через плечо, припудренные волосы. Спинки кресла он не касался, удерживая чашку кофе с грацией светского льва. Заметив меня, он осторожно водрузил фарфор на столик, и вскочил с юношеской резвостью. Лицо расплылось в широкой улыбке, словно я был его потерянным братом.
— Мастер! — Он раскинул руки для объятий. — Какая встреча! Надеялся застать вас здесь, но удача превзошла ожидания.
Я ограничился вежливым поклоном. Этикет соблюден, дистанция — тоже.
— Господин посол. Внезапно.
— О, дела, мой друг, дела! — Улыбка осталась на губах, правда серые глаза будто ощупывали меня. — И приятная возможность засвидетельствовать почтение юному хозяину этого… гнезда.
Я перевел взгляд на Бориса.
Молодой князь позу не сменил. Хлыст продолжал свистеть в его руках. На посла он смотрел со брезгливой скукой и даже высокомерием. Для крестника Павла I, командора Мальтийского ордена, этот наполеоновский генерал оставался выскочкой революции, помехой в собственном доме.
Коленкур, считав перемену в атмосфере, свернул прелюдию. Улыбка приобрела официальную жесткость — посол словно защелкнул забрало перед боем. Аккуратно расправив фалды мундира, он опустился в кресло и взвесил на ладони плотный конверт, запечатанный зеленым воском.
— Да, мастер, меня привели сюда дела, не терпящие отлагательств. Дела сердца, если о них еще уместно говорить в наш век, когда чувствами торгуют наравне с поместьями.
Пакет перекочевал в мою сторону.
— Личное послание от Ее Величества Императрицы Жозефины. Из Мальмезона. Передать лично в руки.
Я взял конверт. Пальцы ощутили дорогую, шершавую фактуру бумаги.
Послышался язвительный голос Бориса:
— Письмо? От отставной жены?
Хлыст лениво, словно отгоняя назойливое насекомое, хлопнул по голенищу щегольского сапога.
— Генерал, до меня доходят слухи, что испанская кампания идет не столь удачно, как хотелось бы французам. Жара, лихорадка… Казна пустеет быстрее, чем наполняется. Но я не предполагал масштаба бедствия. Неужели дела настолько плохи, что послы великой державы вынуждены подрабатывать курьерами? В Париже их нехватка? Или Бонапарт экономит на овсе?
Грубый, мальчишеский выпад, как ни странно, достиг цели. Коленкур напрягся, лицо окаменело, скулы побелели, выдавая с трудом сдерживаемое бешенство. Но школа Талейрана брала свое: дипломатическая броня восстановилась за секунду. Медленно, с достоинством он повернулся к юному наглецу, глядя на него с высоты прожитых лет.
— Служить даме, князь, — произнес он ровным тоном, в котором, однако, слышалось легкое недовольство, — честь для любого дворянина. Будь он послом, генералом или императором. Особенно если дама в печали. Впрочем, в вашем возрасте горячая кровь часто заставляет путать рыцарство с… хамством.
Борис усмехнулся, принимая укол, но промолчал. Счет один-один.
— Прочтите, мастер, — Коленкур переключил внимание на меня, вычеркивая князя из разговора. — Это важно.
Ломая печать, я развернул лист. Почерк скакал, буквы сбивались в кучу, напоминая дрожь в руках больного.
Пробегая глазами текст, я выхватывал суть. Ей нужно техническое чудо. Инструмент для консервации прошлого, попытка запереть время в металл, пока оно не развеялось, как утренний туман. Своеобразный крик отчаяния женщины, теряющей почву под ногами. И при этом, вызов моему мастерству.
Сложив письмо, я убрал его во внутренний карман сюртука.
— Задача ясна. Ее Величество требует… невозможного.
— Она требует памяти, — скорректировал Коленкур. — И верит, что только создатель «Зеркала» и «Улья» способен сотворить это. Она верит в ваш дар.
— Что именно требуется? — спросил я, пытаясь перевести эмоции в чертежи. — Часы? Медальон? Музыкальная шкатулка?
Посол развел руками широким, чисто французским жестом.
— Сделайте так, чтобы она помнила — вот ее слова. Удержать мгновение. Зафиксировать эпоху их счастья, когда мир лежал у их ног. Ваше «Зеркало» показало правду, но этого мало. Ей нужна… душа. Живое дыхание любви.
Сбоку раздалось презрительное фырканье. Борис, не скрывая отношения к сентиментальной риторике, закатил глаза и снова принялся мучить хлыст.
— Душа… — протянул он. — Французская душа в русской оправе. Любопытная конструкция. И во сколько же нынче оценивают душу, генерал?
Я пропустил реплику мимо ушей, хотя немного был в недоумении, за Борисом не водилось такого пренебрежения к кому бы то ни было. Я его хорошо уже знал и он редко когда был столь язвителен.
— Польщен доверием, ваше превосходительство. Заказ редкий. Однако…
Коленкур напрягся. Это «однако» ему явно не понравилось.
— Я вынужден отказать в срочности. В ближайшее время я не примусь за этот заказ.
— Отказать? — Брови посла поползли вверх, собирая лоб гармошкой. — Вы говорите «нет» Жозефине?
— Не «нет», а «позже». — Кажется, меня не совсем правильно поняли. — Мое время расписано по часам. Строительство мануфактуры в Твери под патронажем Великой княжны Екатерины Павловны. Проект князя Юсупова здесь, в Архангельском. Физически невозможно приступить к работе раньше осени.
Лжи в моих словах не было. При этом я не собирался становиться слугой по первому зову для Жозефины.
  
— Осень… — в голосе посла сквозило разочарование. — Слишком долго. Ей нужно сейчас. Свадьба Наполеона уже прошла. Лекарство нужно, пока рана кровоточит.
— Высокое искусство не терпит суеты, — парировал я. — Спешка породит ремесленную поделку. А Ее Величеству нужен шедевр. Душу, как вы выразились, за ночь не выкуешь.