Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

На заводе церемонии не прижились — на них здесь смотрели косо, как на досадную привычку из прошлой жизни. В центральном корпусе царил родной рабочий дух: нагретое дерево, металл, машинное масло и угольная пыль. Здесь пахло большим делом, которое, будучи однажды запущенным, дышит само по себе, даже в пустых помещениях. Кулибина я нашел у длинного верстака. Сидя в своей коляске, старик выглядел сердитым и собранным.
  
О затее со слепком я говорил ему не раз. Кулибин поначалу морщился, заставлял меня в деталях расписывать технологию, опасаясь, как бы я не угробил ненароком ни пациентку, ни форму. В итоге старик сдался: глаз, мол, всегда готов обмануться в угоду надежде, а гипс врать не станет. С тех пор он ждал результата как обычно ждут вестей из глубокой разведки.
— Ну? — буркнул он вместо приветствия. — Снял?
— Снял.
— И барышню не испортил?
— Это вы у неё при встрече полюбопытствуйте.
Старик фыркнул так характерно, что его усы воинственно дрогнули.
Рядом с ним, воплощая саму серьезность, вытянулся Мирон — худой, внимательный, с трогательным усердием, когда мальчишки пытаются казаться на десятилетие старше. По другую сторону застыл его дядька — кряжистый, немногословный мужик с черепановским упорством во взгляде. Смотреть на таких — чистое ремесленное удовольствие. Рядом суетились еще двое девушек. Лишь спустя мгновение до меня дошло: к Кулибину нагрянули дети — проведать старика, а заодно оценить, во что втянула его судьба на склоне лет. И правильно. Полезно ему. Пусть не воображает, будто он один на белом свете и единственная его родня — шестеренки.
— Слепок хорош? — осведомился Кулибин уже другим тоном.
За это я его и ценил: ни грамма словесной шелухи, только суть.
— Хорош, — подтвердил я. — Можно работать. Ось лица поймал чисто, рубцовая линия видна как на ладони. Теперь всё решают руки.
— Твои руки, — уточнил он.
— И ваши головы. Отсиживаться в покое я не намерен.
Старик одарил меня долгим взглядом.
— Я и не сомневался. Мастер отходит от верстака только тогда, когда уверен в тех, кому оставляет железо. Верно?
— Верно.
— Вот и ладно.
Мирон вдруг выпрямился.
— Деду одному работать не дадим, — веско вставил он.
Голос, правда, подвел — прозвучал слишком тонко для столь суровой угрозы. Дядька его только усмехнулся в усы и добавил уже всерьез:
— Присмотрим, Григорий Пантелеич. Не сумневайтесь.
— Сомневаться не стану. Только не позволяйте ему геройствовать. Этот упрямец и с переломанными ребрами полезет туда, куда молодым соваться страшно.
— Я вам не мешаю? — ворчливо буркнул Кулибин. — Расселись, распоряжаются. Один лечит, другой командует, третий караул несет. Завод еще не вырос, а деда уже на части растащили.
— И поделом, — отрезал я. — Вам это только на пользу.
Он посмотрел на меня с притворной злостью, а затем вдруг хрипло расхохотался. Смех мгновенно сбил ему дыхание. Дядька и Мирон подались вперед, девушки испуганно прижали руки к лицам, но старик властным жестом отогнал их.
— Ступай уже, — выдохнул он, утирая слезу. — Пока я не передумал и не запер тебя здесь еще на месяц. Слепок береги, не сломай по дороге.
Это было его благословение.
Руку я пожал ему крепко. Следом настал черед Мирона.
— Смотри в оба, — вполголоса сказал я мальчишке. — И за дедом приглядывай, и за чертежами. Ты теперь ученик самого знаменитого изобретателя Империи.
Он кивнул с такой торжественностью, что я едва подавил улыбку. Стоявший рядом дядька качнул головой: дескать, всё понял, не извольте беспокоиться.
Во дворе, как и полагается, ждал Иван. Дорожная сумка приторочена, ремни затянуты, ящик со слепком уложен в карету с такой бережностью, будто в нем везли секретные донесения императора. Впрочем, для меня эта ноша сейчас была дороже золота. Иван перехватил мой взгляд и кивнул на багаж. Порядок.
У крыльца собрались Екатерина, Беверлей и Аннушка. Вуаль снова скрывала лицо хозяйки, но теперь она воспринималась не как покров беды, а как жест суровой дисциплины. Беверлей застыл со своей вечной врачебной миной, в которой я теперь отчетливо читал товарищеское расположение. Аннушка стояла спокойно, как и всегда, но взгляд мой теперь цеплялся за детали, прежде ускользавшие.
— Жаль, что уезжаете, — произнесла Екатерина.
— Приходится, ваше высочество. Иначе рискую превратиться в часть дворцового интерьера.
— Не льстите себе. Для мебели вы чересчур колючи.
— Зато функционален.
— Увы.
Беверлей натужно прокашлялся.
— Повторюсь, — начал он, — хоть в этом доме настойчивость и считают дурной английской привычкой. Света — минимум. Ветра — избегать. Повязки — по часам. Мазь наносить тонко. Никакой самодеятельности, сударыня.
— Доктор, — вздохнула Екатерина, — если вы продолжите в том же духе, мой рубец затянется просто из чувства протеста, лишь бы вы замолчали.
Я поклонился британцу.
— Видите, Фома Фомич, без моего прикрытия вы для неё — легкая мишень.
— К тому и шло, — буркнул он.
Затем я повернулся к Аннушке.
— Анна Николаевна, — обращение теперь вышло естественным, без тени былой натяжки. — На вас вся надежда.
Она вскинула взгляд. В нем промелькнуло удивление.
Внутренне я усмехнулся собственной метаморфозе. Поразительно, как быстро умеет «переобуться» сознание, когда наконец замечает очевидное. Но вслух, разумеется, я остался сух.
— Вы держите порядок не хуже доктора, но делаете это тише. Здесь это качество незаменимо.
— Постараюсь, чтобы ваше отсутствие не сочли облегчением, Григорий Пантелеич, — ответила она спокойно, без тени кокетства.
— Почти дружба, — заметил я.
— Нет. Просто память. Вы сами говорили: в серьезном деле всё держится на точности.
Я ответил ей коротким кивком и принял у Ивана перчатки. Попрощался с Екатериной. Она была взвинчена, правда, я не понимаю почему. Судя по сжатым пальцам и явно сбитому дыханию, она хотела что-то сказать, но не решалась.
Я направился к карете. Ящик со слепком покоился надежно.
Пора. Я возвращаюсь в Петербург.
 Глава 20 
Московский тракт. 1810 г.
Два человека только что провели полдня в одной комиссии, видели тех же свидетелей, слышали те же слова и вышли оттуда с разным, хотя и одинаково приятным осадком. Пока карета шла ровно, а колеса то вязли в сыром весеннем месиве, то вновь брали сухой участок, внутри держалось молчание, которое лишь с виду похоже на покой. Лошади пофыркивали, снаружи перекликались ямщики, а тишина в салоне копила в людях лишнее.
Широко расставив ноги, Ермолов сидел у окна и смотрел сквозь дорогу. Сперанского же отличала та особая столичная неподвижность, за которой всегда скрывается работа ума. Неопытный человек легко принял бы её за холодность, однако Ермолов знал спутника достаточно, чтобы не путать эту манеру с пустотой.
Комиссия хоть и закончилась без ожидаемой многими развязки, не ушла в прошлое окончательно. В Москве остались неожиданный напор Екатерины и государева двусмысленная милость. Каждый видел одно и то же, а понял — свое. И всё же именно эта комиссия с её частным поводом вытащила на поверхность совсем другой разговор. Речь шла о том, как устроено тело империи, если его чуть сковырнуть ногтем.
— Скверно вышло, — нарушил молчание Ермолов.
Сперанский повернул к нему голову:
— Саламандра?
— И он тоже, хотя о нем я сейчас думаю меньше всего. — Ермолов поморщился. — Я про всё вместе. Про вашу излюбленную манеру дойти до самого нутра, всё разложить и в последний миг отпустить дело без настоящей расплаты. Это меня каждый раз бесит, Михаил Михайлович.
  
Сперанский чуть улыбнулся знакомой интонации.
— Вы хотите сказать, что комиссия вас не удовлетворила?
— Если брать одно только саламандрово дело, то комиссия еще туда-сюда, — переспросил Ермолов. — Там хоть обстоятельства были особые, да и государь решил по справедливости в итоге. Направление, в котором всё покатится, стало очевидным, когда великая княжна встала и заговорила. Тут уж расследуй не расследуй — вожжи ушли в другие руки.