Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

Заметив меня, старик перевел взгляд на стоявшую у дверей черную фигуру Екатерины. Губы его мелко задрожали.
— Ваше… высочество… — сипло выдохнул он, делая отчаянную попытку приподняться.
Беверлей шагнул наперерез:
— Лежать!
Кулибин проигнорировал окрик, полностью поглощенный собственной болью.
— Не уберег… — выдавил он. — Не удержал… Господи…
Дальнейший ход событий можно было легко предсказать: сейчас старик с головой нырнет в прорубь покаяния. Люди подобного склада, получив тяжелый удар по совести, обожают приносить себя на алтарь чужой боли — красиво и с полным самоотречением. Позволь ему развить эту мысль, и к утру вместо главного конструктора завод получит воплощение скорби. С подобным настроем воскресить проект будет невозможно.
  
К счастью инициативу перехватила Екатерина.
Подойдя к постели, она уронила одно-единственное слово:
— Довольно.
Властности в этом коротком приказе хватило, чтобы старик поперхнулся воздухом.
— Вы не станете, Иван Петрович, прикрываться моим лицом для оправдания собственного желания бросить работу, — продолжила великая княжна. — Впредь разговоры о вашей личной вине в моем присутствии строжайше запрещены.
Пальцы сами собой сжали саламандру на трости, красивый удар в самое уязвимое место старого мастера — в его профессиональную честь. Хороша, чертовка.
Растерянность на лице Кулибина напомнила выражение человека, которому прямо посреди исповеди сунули в руки напильник и велели точить деталь.
— Ваше высочество… помилуйте… как же так… вы ведь…
— Я жива и нахожусь здесь, остального достаточно, — отрезала она. — Вы неоднократно предостерегали от спешки. Противились выезду. Решение принимала я. Превращать мою боль в удобный повод для похорон всего замысла я не позволю.
Вот так. Никакого женского сюсюканья. Прямо, сухо, на грани жестокости. И дьявольски вовремя. Я бы не смог лучше.
Наблюдая за происходящим от изножья кровати, приходилось признать очевидное: в эту секунду Екатерина вызывала глубочайшее уважение. Уставшая, перевязанная женщина с затаившейся под вуалью болью жестко вытаскивала человека из болота красивого раскаяния. Дворцовые истерики и капризы высшего света остались где-то в другой вселенной. Передо мной стоял настоящий человек дела.
На осунувшемся лице Кулибина явно боролись две силы: желание к самобичеванию и вспыхнувшая от жесткой пощечины профессиональная гордость.
Пока уныние окончательно не взяло верх, пришлось вступить в игру.
— Иван Петрович, я успел осмотреть машину, — произнес я, подходя ближе.
Мне хотелось прижать к себе этого старика, успокоить, но именно этого и не стоило делать.
Голова на подушке медленно повернулась в мою сторону.
— Пока это предположение, но думаю, что доказательства потом будут. Передняя ось сдала первой. Затем потянула раму. Жесткий удар пришелся на один конкретный узел, запустив цепную реакцию разрушения. Мне нужен ваш анализ.
Несколько секунд старик вслушивался, словно пытаясь перевести мои слова с человеческого языка на ремесленный. Слава Богу, навыки механика оказались сильнее горячки.
— Рессора спереди… — слова давались ему с трудом. — Излишне крута видать. Не погасила… толчок.
— Согласен, — быстро подхватил я. — Всю силу швырнуло прямиком на место седока.
Силуэт Екатерины едва заметно вздрогнул.
— Да, — прохрипел Кулибин, оживляясь. — Высокая посадка… губительна. Верхний вес… опрокидывает.
— Значит, опускаем центр тяжести. Заодно придется расширить колею, насколько позволит конструкция.
Во взгляде больного мелькнула знакомая искра.
— Колею… раздвинем, — выдохнул он. — Главное — меру знать. Передок обязан… сохранять послушность в поворотах.
— Рулевая колонка и так излишне чувствительна, я обратил на это внимание.
— Руль там ни при чем… — скривился старик. — Водило норовистое… Требуется усмирить.
Механизм со скрипом запустился. Словно старый кузнечный мех раздувал затухающие угли: сначала натужно, через боль, затем все ровнее.
Я спрятал ухмылку:
— Придется перебрать и тормозную систему.
— Верно… — Кулибин зашелся сухим кашлем.
Подоспевший было со снадобьем Беверлей получил сердитый отмах здоровой рукой.
Екатерина заговорила тем же ровным тоном:
— Меняйте любые узлы без оглядки на чье-либо тщеславие. Иначе моя кровь действительно окажется бессмысленной жертвой.
Смежив веки на пару секунд, Кулибин резко распахнул их. Жалкий вид немощного больного улетучился.
— Разбирать придется подчистую, — едва слышно прошелестел он. — До последней клепки. Искать слабину. Затем собирать заново.
— Займемся этим с первыми петухами, — кивнул я.
— Исключительно после того, как пациент перестанет держаться на одном ослином упрямстве, — бесцеремонно встрял Беверлей, сердито сверкая глазами. — Головой шевелить вам, Иван Петрович, весьма полезно. А вот руководить с больничной койки я категорически запрещаю.
Впервые за весь вечер лицо Кулибина осветилось слабой тенью его былой фирменной сварливости.
— Думать… это почитай половина дела, — пробормотал он.
— Вот и размышляйте, — парировал я, отступая от постели. — Тем временем я наворочу на дворе таких чудес, что вам от ужаса придется экстренно выздоравливать.
В ответ раздался хриплый звук — нечто среднее между смешком и очередным приступом кашля.
— Наломаете… — выдохнул старик. — Как пить дать… наломаете дров.
Сквозь черную сетку вуали великая княжна неотрывно следила за возвращением мастера. Для людей подобной закваски это единственно действенная терапия.
Задержавшись в дверях, я бросил последний взгляд на койку. Изможденное лицо, стянутая грудь, рука в лубке. Зато глаза лихорадочно цеплялись за невидимые чертежи. Ничего, старик, я тебя еще обниму, нечего показывать тебе свое настоящее отношение.
Для первого вечера — колоссальный прорыв, лучшее обезболивающее для любого настоящего мастера.
На следующий день завод пробуждался с тяжелым, вязким скрипом. Тишина стала бы благом по сравнению с этой напряженной возней. Люди вроде бы явились на рабочие места, перешептывались, бросали настороженные взгляды, физически присутствуя во дворе, душой оставаясь далеко за воротами. Шумело железо под навесами, тянуло гарью из литейной, правда привычная производственная симфония рассыпалась на фальшь.
Екатерина распорядилась выйти к людям спозаранку. Она вчера приказала собрать всех, нужно было ей это зачем-то. Я намеренно не уточнял причину, хотя самому было интересно. Стоило нам появиться на крыльце, двор начал погружаться в вязкую тишину. Никакого сходства с армейским плацем после рявканья унтера. Народ замолкал по цепочке.
Долгих речей великая княжна избежала. Рабочий люд от словесных кружев лишь впадает в тоску.
— Работа продолжается, — заявила она. — Завод работает, строительство идет своим чередом. Желающие трудиться остаются на местах. Напуганные вольны уйти прямо сейчас.
О как. Решила сразу по живому резать.
По толпе прошел осторожный шепоток:
— Слыхал? Обошлось.
— Стало быть, снова руки в сажу макать.
Какой-то хмурый мужик с тяжелым взглядом продолжал истово креститься на изувеченный остов машины.
Сцену прервало появление Кулибина.
Сначала из-за угла выкатилась причудливое нечто, напоминающее инвалидную коляску, а затем проявился сам седок. Низкое колесное кресло с высокой спинкой могло похвастаться хитрой подпоркой для травмированной руки, вынесенной подножкой и мощной поперечной растяжкой, защищающей конструкцию от перекоса на колдобинах. Сколочено грубовато, из подвернувшихся под руку досок. Однако идеальная развесовка и пропорции выдавали блестящую инженерную мысль, затмевающую топорное исполнение.
  
Закутанный в плед старик казался безнадежно осунувшимся. Бессонная ночь оставила глубокие тени на лице. Зато взгляд разительно переменился. Вчерашняя обреченность исчезла.
Кресло сопровождали двое. Крепкий парень лет двадцати с небольшим обладал проницательным взором. Рядом шел плотненький мужик постарше, с прищуром и упрямой линией рта.