Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

На одной из крупных почтовых станций у нас затянулась смена лошадей. Беверлей, бесцеремонно распахнув дверцу, просунул голову в салон и выдал тоном, не терпящим возражений:
— Ваше высочество, извольте на осмотр и перевязку.
Екатерина ответила не сразу, медленно повернув голову. Вуаль надежно прятала мимику, но я уже навострился считывать ее настроение по одной только осанке. Сейчас внутри княжны шла предсказуемая борьба: аристократическая спесь требовала послать доктора пешим путешествием в далекие дали, а вот пульсирующая боль умоляла согласиться.
  
— Хорошо, — процедила она.
Нас проводили в тесную боковую каморку при станции. Духота, жарко натопленная печь, тяжелый запах мокрой шерсти. В красном углу щурились тусклые иконы, под ними ютились грубый стол и пара лавок, а вдоль стены вытянулась кушетка. Ивана оставили сторожить в сенях. Камеристка, а ее звали Аннушка, проворно принялась потрошить дорожный узел, пока Беверлей водружал свой саквояж на стол. Он тяжело посмотрел на меня поверх очков.
— Григорий Пантелеич, вы давеча упоминали о необходимости покоя и правильного нажима для ткани, — негромко произнес он. — Самое время опробовать вашу теорию.
Сперва я порывался отказаться. Грязная станция, чужая изба — отвратительные условия для ювелирной работы. Затем мой взгляд упал на Екатерину. Сбросив накидку, она сидела неестественно прямо, сложив руки на коленях в напряженном ожидании. Тянуть резину было глупо. Наверное, надо начинать брать процесс рубцевания под контроль, иначе расползающиеся ткани изуродуют ее навсегда.
— О полноценной маске-корсете или оправе речь пока не идет, — отозвался я, прислоняя трость к стене. — Сделаем пробную фиксацию. Главная задача — заблокировать движение тканей, чтобы стягивающийся шов не перекосил лицо.
Беверлей удовлетворенно кивнул:
— Именно. Нам нужна деликатная поддержка.
Поддержка доктора откровенно радовала. Душить свежую рану тугими бинтами сейчас не стоило. Требовался ювелирный подход.
Аннушка споро разложила чистые платки, полосы тончайшего полотна, иголки с нитками и моток превосходного чесаного льна. Отсутствие ваты меня ничуть не расстроило: мягкий чистый лен подходил и так.
Стоило Екатерине откинуть вуаль, как в каморке стало тихо. Я видел это лицо при свечах, искаженное болью и яростью. Сейчас, в умиротворенном состоянии, картина выглядела страшнее: травмированные ткани уже начали самовольное движение. Угол губ, щека и нижнее веко готовились отправиться в свободное плавание, грозя со временем превратить лицо в жуткую маску.
В ювелирном деле подобная подлянка — классика. Берешь смятую оправу, аккуратно вытягиваешь, полируешь — внешне идеальный глянец. Однако внутреннее напряжение никуда не делось: металл крепко запомнил деформацию. Лишишь конструкцию жесткой поддержки, и ее неминуемо скрутит обратно. Сейчас передо мной разворачивалась ровно та же картина, только ставкой служило живое девичье лицо, а не мертвое серебро.
— Это будет больно? — спокойно поинтересовалась Екатерина.
Я услышал в ее интонациях только практический интерес.
— Да, — честно ответил я. — Ощущения будут максимально омерзительными.
— Многообещающее начало.
Я криво усмехнулся. Доктору было не до смеха: стоя по ту сторону стула, он уже пропитывал чистую ткань слабым спиртовым раствором.
— Ваше высочество, настоятельно прошу сидеть ровно и воздержаться от резких движений.
— Доктор, вы каждый раз произносите эту фразу с интонацией гувернера, отчитывающего нерадивого младенца.
— Осмелюсь заметить, младенцы в подобных ситуациях ведут себя смирнее.
Аннушка отчаянно закусила губу. Даже княжна едва заметно фыркнула.
Осторожно промокнув кожу вокруг шва и убедившись в отсутствии жара, Беверлей дал отмашку. Из мягкого льна я скрутил плотный, почти плоский валик. Класть его прямо на рану было нельзя — я расположил упор строго вдоль линий натяжения. Сверху легла полоса гладкого шелка. Процесс предельно прост: не вбивать рубец в череп, а создать барьер, ограничивающий мимику. Меньше паразитных движений — меньше шансов получить уродливый шрам.
— Держите спину ровно, — скомандовал доктор. — При малейших признаках дурноты немедленно сообщайте.
— Я всегда сообщаю обо всем, что мне не нравится — незамедлительно, доктор. Пора бы уже запомнить.
Аннушка совсем низко опустила голову, а Беверлей хмыкнул, прошептав:
— Я заметил.
Едва подкладка коснулась кожи, Екатерина вздрогнула, правда позы не изменила. Дальше пошли в ход фиксирующие ленты: первая жестко легла через висок и волосы, вторая обогнула челюсть, мягко блокируя щеку. Выглядела эта временная дорожная сбруя довольно жалко, зато работала как надо.
— Не перетягивайте, — предупредил доктор, заметив мое усилие.
— Никакого желания душить ее светлость во имя науки не имею.
— При чем здесь наука? — процедила Екатерина сквозь зубы. — Это инквизиция.
— Инквизиция осталась там, на тракте, под колесами. А сейчас мы пытаемся спасти ваши будущие отношения с зеркалом.
Парировать она не стала — стяжки уже начали работать. Половина лица оказалась надежно зафиксирована. Любая попытка заговорить или изменить выражение лица отзывалась болью.
— Готово, — резюмировал я, затягивая последний узел. — Переходим к испытаниям.
— В чем они заключаются?
— В абсолютном ничегонеделании. Это самая сложная часть.
Она попыталась презрительно скривить губы и тут же зажмурилась.
— О чем я и толковал, — удовлетворенно кивнул Беверлей. — Ваша мимика официально отправлена на прогулку.
Я наблюдал за княжной. Она сидела неестественно прямо, почти забыв дышать. Видимо, накатывала тупая, изматывающая боль — из тех, что не вызывают крика, но медленно сводят с ума, выкручивая нервы наизнанку.
— Вердикт? — спросила она, распахнув глаза.
— До Твери продержится. При условии, что вы не сорвете конструкцию.
— Не дождетесь.
— И изволите помалкивать всю дорогу.
— Ваша наглость переходит границы.
— Считайте это лечебным голоданием для рта.
Ее взгляд обещал мне долгую и мучительную смерть. В другой ситуации я бы предпочел извиниться, но не сейчас.
— Хорошо, — бросила она. — Если эта дрянь действительно спасет лицо, я готова терпеть.
В этот момент картинка окончательно сложилась. Дело было не в природной смелости — ее хватало и раньше. Суть в другом: княжна приняла унизительную часть лечения. Для человека ее калибра подобное смирение давалось тяжело.
Беверлей придирчиво ощупал узлы.
— Конструкцию до утра не трогать. При малейшем появлении жара или жжения — будить меня немедленно. Пища исключительно перетертая. Никаких сухарей или жесткого мяса.
— Прекрасно. Теперь у меня еще и еда как в богадельне, — проворчала Екатерина.
— Скорее, как у послушницы в строгом монастыре, — поправил я.
Аннушка наконец-то не выдержала и прыснула в кулак. И — о чудо — княжна даже не повела бровью. Лишь аккуратно опустила вуаль поверх бандажа и плавно поднялась со стула.
Когда мы выбрались на крыльцо, сумерки уже плотно укутали станцию.
К исходу третьего дня бесконечная тряска превратилась в особое состояние транса. Границы между утром, полуднем и очередной станцией стерлись. В памяти мелькали грязные дворы, лужи, и хмурые физиономии ямщиков, взиравших на великокняжеский экипаж.
Екатерина держалась исключительно на аристократическом упрямстве. Скрытая под вуалью тугая повязка исправно выполняла свою функцию: заблокированная мимика заставляла княжну экономить слова, а пищу и воду приходилось цедить микроскопическими глотками.
  
Последняя крупная станция перед Тверью обернулась заминкой. Поиски свежей тройки затянулись, затем заартачилась одна из лошадей, а под конец выяснилось полное отсутствие на месте нужных людей. Я выбрался из кареты размять затекшие суставы, привычно перенося вес на трость с серебряной саламандрой. У распахнутых ворот высился Иван, сканирующий периметр. Одно присутствие этого великана действовало на нервы успокаивающе.