Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

— Череп цел. Перелом руки, трещины в ребрах от удара о рулевое колесо. Мягкие ткани отбиты в сплошную гематому, живого места нет. Кости-то срастутся. Главная угроза кроется в другом, Григорий Пантелеич.
Водрузив очки на переносицу, он покосился на меня:
— Сердце. Седьмой десяток разменял человек. Дичайший удар, колоссальный стресс… Малейшая лихорадка от ушибов приведет к немедленной остановке. Я приставил к нему в Твери толкового ученика, расписал курс настойки наперстянки для укрепления мышцы. Тем не менее шансы не ясны.
  
Варианты спасения проносились в голове с бешеной скоростью. Наперстянка — отличный выбор. Требуется добавить абсолютный покой, идеальный уход, мощное питание на крепких бульонах. Главное — моральный стержень. Уверившись в гибели княжны от своего механического детища, изобретатель элементарно угаснет от чувства вины. Моя первоочередная задача — подкинуть ему железобетонную цель для выживания.
Отсиживаться в Москве за чертежами компрессионных масок, пока Иван Петрович покорно ждет смерти в статусе убийцы, совершенно неприемлемо. Лазарет и завод остро нуждались в твердой руке. Лишившись одновременно Кулибина и высочайшего покровительства, тверская мануфактура стремительно пойдет ко дну. Мастеровые разбегутся, превратив мечту всей жизни старика в руины. Подобного сценария я допустить просто не имел права.
— Надо выдвигаться в Тверь, — я нахмурился. — Срочно.
Брови доктора взлетели вверх.
— Сейчас⁈ Вас едва вытащили из-под ареста!
— Присутствие возле Ивана Петровича критически важно. Спадение отека займет минимум пять дней. Раннее снятие мерок приведет к бессмысленным пыткам. За отведенную неделю я вполне успею обернуться.
Разворачиваясь к дверям, я уже лихорадочно прикидывал стоимость найма самой резвой почтовой тройки, когда с кушетки донесся слабый голос:
— В Тверь? По майской распутице? На тряских перекладных телегах?
Мы с эскулапом синхронно обернулись.
Откинув подушку, Екатерина Павловна приподнялась на здоровом локте. Сон продлился недолго. Взгляд буквально буравил меня насквозь. Она все слышала? У нее еще и слух, оказывается, выше нормы.
— Майские ливни превратили тракты в болото, мастер, — поморщившись от боли, констатировала княжна. — Застрянете на первой же почтовой станции.
— Доберусь любым способом, Ваше Высочество. Мой близкий друг находится при смерти.
— Я также возвращаюсь в Тверь. — Опустившись обратно на подушки, она продолжила внимательно следить за моей реакцией.
Беверлей в ужасе всплеснул руками:
— Ваше Императорское Высочество! Побойтесь Бога! Вы клялись беспрекословно подчиняться! Организм требует строжайшего покоя! Я категорически запрещаю!
Тратить силы на крик Екатерина благоразумно не стала. Прямолинейного Беверлея истериками было не пронять. На губах княжны заиграла мягкая, отчасти жалостливая улыбка.
— Фома Фомич, голубчик, — проворковала она, пуская в ход опыт царедворца. — Вы лично настаивали на важности покоя и свежего воздуха. Разве резиденция генерал-губернатора, напоминающая шумный проходной двор с ежедневными приемами, обеспечит тишину? А здешний воздух вряд ли поспособствует быстрому заживлению ран.
Картинно прикрыв глаза, августейшая пациентка тяжело вздохнула:
— Тверской путевой дворец гарантирует иное. Тихий парк над Волгой, преданная прислуга, лишенная привычки торговать сплетнями. Московские покои превратили меня в выставочную обезьянку. Один только полный неприкрытого ужаса взгляд матушки вызывает непреодолимое желание броситься в реку. Оставаться здесь невыносимо, я тронусь умом от тоски. Вряд ли вам захочется лечить еще и мое сумасшествие.
Беверлей растерянно замялся. Доводы звучали вполне резонно. Ужасающее психологическое состояние пациентки вкупе с гнетущим присутствием Марии Федоровны явно тормозили процесс выздоровления.
— Однако путешествие на карете… — предпринял он слабую попытку возразить.
— Моя тяжелая дорожная карета лучшая в округе, — стремительно закрепила успех княжна. — Салон не уступает мягкостью пуховой перине. Поедем шагом, максимально бережно.
Переведя взгляд на меня, она добавила:
— Императорский экипаж готов к отправке по первому щелчку пальцев. Составите компанию бедной больной женщине?
От подобного предложения я слегка опешил. На лице княжны откровенно плясали бесенята. Воистину коварная особа.
Трястись до Твери в тесной закрытой карете с особой царской крови? С женщиной, осыпавшей меня истеричным поцелуем час назад, а ныне изображающей покорную пациентку?
Зачем ей мое присутствие в экипаже? Изводить дотошными расспросами о конструкции компрессионного аппарата? Желает вдали от императорского заступничества закатить грандиозный многочасовой разнос за аварию, повесив на меня всех собак?
Или…
Я вспомнил ощущение горячих губ.
Осади коней, Толя. Меньше лести самому себе. Какая страсть? Изувеченная, измученная болью и до смерти напуганная женщина. Твой статус сейчас — сугубо полезный. Банальный инструмент, требующий плотного присмотра.
Впрочем, отказываться было глупо. Майская распутица гарантированно растянула бы поездку. Императорский возок обеспечивал скорость и комфорт. Таящий на глазах Кулибин совершенно не располагал временем для ожиданий.
— Покорнейше благодарю, Ваше Высочество, — я вежливо склонил голову. — Огромная честь. Соберусь немедля.
Ее взгляд на мгновение полыхнул откровенным удовлетворением удачливого охотника, который загнал дичь в капкан. Вот точно сумасбродка.
 Глава 13 
Весть о комиссии обрушилась на Москву внезапно. Накануне в усадьбах неспешно обсуждали цены на овес, парижские моды да расположение духа генерал-губернатора. Зато нынче с самого утра город гудел от единственной новости. Слух проникал в дома с утренними визитерами, подавался к столу вместе с чаем, шуршал юбками в гостиных и просачивался даже в самые строгие кабинеты, пропитанные запахом сургуча и казенных бумаг.
Как водится, поползли разговоры с людских. В полутьме передней старого дома у Никитских ворот дворовые девки отчаянно шептались над корзиной с бельем, соревнуясь в осведомленности.
— Сказывают, мастера того уж в кандалы велели, — озираясь на дверь, округлила глаза одна. — Тут великая княжна встает: «Оставьте его!»
— Скажешь тоже, — отмахнулась товарка. — Прямо государю в лицо бросила: «Моя вина, братец!»
— Сама? — ахнула третья. — Чтобы царская кровь эдакое признала?
— То Романова, чай, не купчиха замоскворецкая. Там своя, особая гордость.
Стоявший у вешалок седой подавальщик с двадцатилетней выслугой презрительно дернул щекой.
— Дуры ощипанные. Куда вам разуметь. За себя она билась. Спасала собственную честь.
Два десятилетия у господских дверей научили старика простой истине: в знатных домах грудью встают исключительно за свое положение.
Ближе к полудню скандал перекочевал в гостиные, он полностью утратил истинный дух, насквозь пропитавшись ароматом французских духов и въедливой московской спеси.
В особняке княгини Апраксиной чай накрыли в малой гостиной. Хозяйка обожала пестрые компании: старых столичных сплетниц, скучающих молодых вдов, бедных родственниц, коим в иных домах и стула бы не предложили. Языки здесь развязывались быстрее, жаля без промаха.
— Уж вы мне поверьте, душеньки, — тянула грузная княгиня Шаховская, вылавливая с тарелки засахаренную вишню. — Дело зашло слишком далеко. Из-за какого-то мастерового сестра государя изувечена, сам же виновник целехонек. При матушке Екатерине подобная дерзость окончилась бы плачевно.
  
— Скажете тоже, — сухо отозвалась хозяйка. — При покойном Павле Петровиче бедняге и рта бы раскрыть не позволили. Зато, пожалуй, обошлись бы вовсе без всяких дьявольских машин.
— И слава Богу! — отрезала Шаховская. — Разве нам недоставало этих самобеглых телег?