Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

— Охотно верю. Стекло прозрачное, рана обильно кровила. При свете обычного освещения заметить такую кроху физически невозможно. Моя оптика мощнее человеческого глаза. Хотя смотрел в полумраке.
Я обвел рукой имеющуюся в комнате темень. Пришлось продемонстрировать перстень со встроенной линзой. Тяжело вздохнув, хирург извлек из саквояжа собственную лупу.
— Позвольте, Ваше Высочество, — пробормотал он, склоняясь над креслом.
  
Я решил похозяйничать и раскрыть шторы на всех окнах. Нужно было максимальное естественное освещение. Княжна безропотно подставила свету изуродованную половину лица. Беверлей придвинул свечу вплотную к шраму. Потянулись долгие минуты, отмеряемые прерывистым сопением лекаря.
Резко выпрямившись, Фома Фомич отступил к столу. Его пальцы отбивали мелкую дрожь. Поймав мой взгляд, он выразительно кивнул в сторону дальнего угла комнаты.
— Там, — зашептал доктор, едва мы оказались вне пределов слышимости пациентки. — Черт бы меня побрал, действительно там. Малюсенький. Как вы вообще его углядели?
— Повезло. Случайный блик. Придется доставать. Иначе…
— Понимаю, — эскулап в отчаянии растер лицо ладонями. — Вы хоть представляете, где именно сидит эта дрянь? В мышечной ткани! Возле ветви лицевого нерва. Прямо на ней. Одно неверное движение скальпелем при расширении входа, малейший соскок лезвия по стеклу — и я перерезаю нерв! Половина лица обвиснет навсегда. Глаз перестанет закрываться, рот перекосит параличом. Конец всему.
А вот это плохо. Я нахмурился. Страх, исходящий от хирурга, был вполне оправдан. Штопать кровоточащую рану ради спасения жизни — задача привычная. Тончайшая же операция на лице сестры Императора с риском превратить ее в чудовище и закономерно отправиться на эшафот — совершенно иной уровень стресса.
— Мой инструментарий тут бессилен, — продолжал он, стирая испарину. — Пинцеты слишком грубые, занозу не ухватят. Раскрошу стекло…
Он вперил в мои руки взгляд, полный дикой, совершенно безумной надежды.
— Григорий Пантелеич… А может, вы? У вас же есть эти ваши… щипчики. И линза чудесная. Рука тверже моей. Вытащите, а?
Мой внутренний голос зашелся истерическим хохотом.
Приехали. От жарких объятий с сестрой царя плавно переходим к челюстно-лицевой хирургии. Что дальше по графику? Прием родов? Отличная реакция на стресс, Толя. Только твоя специализация — блестяшки.
Я мотнул головой:
— Исключено. Даже не просите.
— Почему? Вы же сами себе бок зашивали, когда…
— Своё стерпит все! — оборвал я его гневным шепотом. — Ошибку в золоте легко исправить переплавкой, камень переживет переогранку. Человека же в тигель не бросишь. Дрогнет моя рука, не знакомая с анатомией, чиркнет по нерву — и мы дружно отправимся кормить ворон. Каждому свое ремесло, доктор. Хирургия — ваша епархия.
Плечи Беверлея поникли. Страх намертво сковывал его профессиональную гордость.
— Предлагаю компромисс, — сжалился я над бедолагой. — Работаем вместе. Моя задача — подсветка и захват. Ваша — навигация. Говорите, где резать, а я вытащу стекло своими щипцами. Оптика даст нам необходимую точность.
Собрав в кулак остатки мужества, хирург обреченно кивнул. Мы вернулись к пациентке.
— Ваше Высочество, — Беверлей постарался придать голосу максимум уверенности. — Предстоит небольшая процедура. В ране обнаружился крошечный осколок, требующий извлечения. Ощущения будут… крайне болезненными.
Княжна, сдерживая раздражение, кивнула.
Подойдя к столику, я плеснул в хрустальный бокал щедрую порцию неразбавленного рубинового вина.
— До дна, — произнес я, протягивая ей напиток. — Это притупит боль. Запасов опиума здесь явно не предвидится.
Она осушила бокал залпом, здоровой рукой, совершенно не поморщившись — словно воду выпила.
Мы уложили Екатерину на кушетку, подложив подушки для максимального освещения лица свечами. Беверлей разложил на чистом полотенце свой арсенал: тончайший скальпель и зонды. Моим оружием стали масляная лампа без абажура и алмазный пинцет с идеальным сведением губок и микроскопическими насечками. В который раз я удивился халатности тех, кто меня «арестовывал» в робе мастера-ювелира и не потрудился как следует обыскать. Хотя, не совсем уж и арест это, скорее вежливое заточение, до выяснения обстоятельств.
Я очистил инструмент спиртом.
— Готовы? — спросил хирург, утирая блестящий от пота лоб.
Екатерина крепко зажмурилась и сжала челюсти:
— Начинайте.
Корка на шраме потемнела от спирта. Воздух пропитался тревожным госпитальным духом. Беверлей занес скальпель.
Тихий щелчок механизма на перстне выпустил линзу. Мир сузился до размеров воспаленной раны.
— Предельно осторожно, Фома Фомич, — скомандовал я, фокусируя свет лампы точно на рубце. — Глубина не больше толщины конского волоса. Цель прямо под струпом, чуть левее центра.
Кончик скальпеля совершил ювелирный надрез. Сквозь сжатыее зубы княжны вырвался глухой стон. Темная капля крови немедленно выступила на поверхность, грозя затопить рабочее поле.
Беверлей убрал кровь чистой проспиртованной тряпицей. Наверное, это больно. А княжна держится. При всем своем сумасбродстве, она вызывает восхищение. Несмотря ни на что.
В направленном свете лампы, блеснула тонкая, острая грань впившегося в плоть стекла. Буквально в толщине бумажного листа от нее проступало светлое волокно лицевого нерва, о внешнем виде которого я даже не имел представления. Все же Беверлей — гений. Углядел же.
— Цель в прицеле, — процедил я, выравнивая дыхание. — Застрял под углом. Убирайте сталь, дальше я сам попробую.
Тонкие золотые губки скользнули в рану. Рука, натренированная на бриллиантах, превратилась в камень. Нащупав скользкую от крови грань, я сжал пальцы. Металл тихо скрипнул по стеклу. Захват. Тут самое главное не передавить, а то станет еще хуже.
— Тяну.
Осколок засел намертво. Потребовалось легкое вращательное движение для освобождения краев без зацепа нерва. Тело Екатерины выгнулось дугой, дыхание со свистом рванулось сквозь сжатые губы, ногти прорвали зеленую обивку кушетки. Но я успел все сделать до того, как она начала шевелиться.
С противным влажным хлюпаньем заноза покинула свое убежище. Занеся пинцет над приготовленным лотком, я разжал пальцы.
Дзинь.
Окровавленный кусочек стекла ударился о серебряное дно. Тихий металлический звон грохнул в ушах набатом.
Отступив на шаг, я смахнул пот тыльной стороной ладони. Линза с щелчком вернулась в оправу перстня.
— Конец операции, доктор. Дальше ваша епархия.
Тяжело отдувающийся Беверлей перевел взгляд с лотка на меня. На его лице было такое облегчение, что я не удержался от кривой усмешки.
— Воистину ювелирная работа, мастер, — прошептал он, утирая лицо рукавом сюртука.
Лицо лежащей с Екатерины соперничало бледностью с мрамором, правда дыхание постепенно выравнивалось.
Закончив промывать рану, Беверлей наложил свежую, густо пропитанную винным спиртом повязку. Комната погрузилась в тишину. Покрытая испариной Екатерина Павловна неподвижно застыла на кушетке. Резкая боль подействовала отрезвляюще, извлечение стеклянного шипа принесло долгожданное физическое облегчение. И как она сама его не сломала в движении, в мимике, во сне. Вот ведь повезло.
Я подхватил набросок с вплетенной в шрам золотой паутиной и поднес к лицу пациентки. Великая княжна чуть повернула голову. Пальцы ее здоровой руки потянулись к листу, скользнули по бумаге в попытке осязать фактуру нарисованного металла. Живой интерес вытеснял ужас перед собственным уродством.
— Доктор, — я обернулся к щурящемуся над протиркой инструментов Беверлею. — Вы выполнили поистине филигранную работу. Ткани сшиты идеально.
  
— Благодарю, Григорий Пантелеич, — буркнул британец, пряча скальпель в футляр. — Тем не менее шрам останется грубым. Природа рваной раны такова, что срастающееся мясо неминуемо потянет за собой кожу. Он побоялся сказать то, что я уже сказал княжне. Мы оба понимали о чем шла речь.