Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

Кто вернет ей красоту?
Вопрос моральный, не юридический. Я мог завалить стол чертежами, уставами и стратегиями, но стереть шрамы с лица сестры Императора мне не под силу. Отмотать время назад я не мог.
Аракчеев довольно ухмыльнулся. Весы качнулись в его сторону. Мария Федоровна прикрыла глаза, шепча молитву — или проклятие тому дню, когда я переступил порог дворца. Ермолов хмуро барабанил пальцами по сукну: аргументы старого солдата будто игнорировались, снова.
  
Я опустил голову. Крыть нечем. Ссылка, каторга, забвение — закономерный финал короткой и яркой карьеры.
И в этот момент тяжелые двустворчатые двери зала, медленно поползли в стороны с протяжным, жалобным стоном петель.
Гвардейцы у входа вытянулись в струнку. Створки распахнулись.
В проеме, на фоне коридора, возникла фигура в темно-синем платье, напоминающем монашеское одеяние. Лицо полностью скрыто плотной, непроницаемой черной вуалью.
Зал выдохнул единым слитным звуком.
— Сестра… — прошептал Александр, привставая. Его голос дрогнул.
Это была Великая княжна Екатерина Павловна, что должна была лежать в тверском лазарете за закрытыми ставнями, прячась от мира и оплакивая свою красоту.
Она сделала шаг вперед.
Она шла не одна. Высокая строгая фрейлина поддерживала ее под левый локоть. Сзади семенил Беверлей. Княжна опиралась на спутницу, мастерски скрывая болезненную хромоту, но опытный взгляд заметил бы скованность движений. Левая рука в черной перчатке покоилась на предплечье служанки неподвижно, словно деревянная. Зато спина — прямая. Голова гордо вскинута. Ни капли жалости к себе, в ее позе читалось несгибаемое достоинство.
Люди склонялись в глубоком поклоне, но никто не смел поднять глаз. Боялись увидеть то, что скрыто под вуалью.
Мария Федоровна вскочила. Лицо исказилось от муки.
— Катишь! — вырвалось у нее. — Зачем? Тебе нельзя…
Екатерина не остановилась. Возглас матери проигнорировала. Шорох платья по паркету гремел, как барабанная дробь.
Она встала возле склонившегося в поклоне меня. Фрейлина отступила на полшага, превратившись в тень за плечом госпожи. Беверлей встал рядом с ней, поглядывая на меня.
До меня донесся запах духов Екатерины.
Она молчала.
Александр смотрел на нее потрясенно. Перед ним стояла не искалеченная сестра, ждущая жалости, а самая настоящая валькирия. Раненная, но не сломленная. И в глазах Императора, помимо боли, мелькнул страх перед силой духа этой женщины.
Сперанский поправил очки. Лицо непроницаемое. Он понимал, что сейчас происходит нечто, ломающее весь расклад. Борис Юсупов смотрел на княжну хмуро, ведь она сейчас могла просто уничтожить и завод, и некоего Саламандру, и даже Юсуповым что-то досталось бы по самое не хочу. Аракчеев воспрял, будто засадный полк вовремя совершил маневр.
Екатерина медленно повернула голову в мою сторону. Я не опустил глаз. Смотрел на черную вуаль и ждал.
Ни слова. Молчание красноречивее любой речи. Она пришла и встала рядом со мной, создателем ее беды.
Затем она повернулась к залу. К сотням глаз, жаждущих развязки. К тем, кто шептался о ее уродстве.
Здоровая правая рука в черной перчатке медленно поднялась. Пальцы коснулись края вуали.
Зал затаился. Люди перестали дышать. Кто-то в задних рядах судорожно всхлипнул. Мария Федоровна закрыла лицо ладонями, не в силах смотреть. Александр нахмурился.
Я смотрел на нее, пытаясь понять что сейчас происходит в ее голове.
 Глава 10 
Зал затаился, наблюдая, как тонкие пальцы касаются края вуали. В воздухе искрило от ожидания: сейчас явят шрамы, кровь, руины былой красоты — драму, достойную античной трагедии. Мария Федоровна в ужасе зажмурилась, а лицо Александра окаменело.
Однако рука остановилась, так и не сдернув ткань.
Медленно опустив ладонь, Екатерина лишила толпу желанного зрелища. Никакой жертвенности, демонстрации ран ради дешевой жалости или гнева. Перед нами так и остался темный непроницаемый силуэт.
Этот отказ будто ломал отрепетированный сценарий. Высокая комиссия растерялась. Вместо рыдающей девицы, требующей утешения и мести, к ним явилась статная и волевая дама.
Ритм судилища сбился, а на лицах судей проступили неожиданные эмоции.
Медленно выпрямившись и разжав побелевшие пальцы, Александр изменился в лице. Страх за «бедную сестру» испарился. В прямой спине, игнорирующей боль в ноге, в гордом повороте головы сквозила истинная Романова — фамильный сплав, наследие Великой бабки. Император разглядел в ней равную фигуру, способную держать фасад даже на руинах мира. Вина перед сестрой никуда не делась, но теперь к ней проснулось уважение и даже тревога: она явно ведет свою партию.
Для Марии Федоровны сохраненная вуаль стала ударом: лицо вдовствующей императрицы посерело, губы сжались в нитку. Дочь отвергла не только приличия, явившись на совет, но и саму материнскую опеку, приготовленную словно мягкая перина. Встав вровень с мужчинами, вровень с Императором, она учинила тихий бунт, попирающий здравый смысл, диктующий ей лежать в постели и лить слезы.
Сидевший напротив Аракчеев едва не подпрыгнул, предвкушая триумф: вид черной, хромающей фигуры казался ему идеальным доказательством моей вины. Уже набрав в грудь воздуха для обвинительной речи и приготовившись тыкать в «улику» пальцем, он вдруг поперхнулся словами. Он почти наслаждался тем как она сейчас снимет вуаль, а в итоге — не получил желаемого «доказательства».
Переглянувшись, Ермолов и Сперанский сразу уловили суть момента: юридический фарс окончен. Теперь все решает она. Скажет «казнить» — и меня не спасут; скажет «простить» — никто не пикнет. Напряжение достигло предела.
Екатерина стояла неподвижно. Формально — жертва, фактически — хозяйка положения. Выдержав паузу, достойную великой актрисы, и заставив министров с лакеями затаить дыхание, она перевела невидимый мне взгляд на меня. Тяжесть этого взора ощущалась физически. Слов еще не прозвучало, но я каждой клеткой ощущал, что сейчас решается моя судьба.
Медленно повернув голову к Императору, Екатерина напряглась всем телом: под вуалью угадывались вздувшиеся на шее жилы, а пальцы вцепились в руку фрейлины. Боль пронизывала каждое движение, но она переступала через нее с тем же фамильным высокомерием, с каким игнорировала шепот за спиной.
— Брат.
Сквозь плотную ткань ее голос пробивался глухо, но дикция оставалась безупречной — так говорят Великие княжны, привыкшие, что мир затихает, когда они открывают рот.
— До меня долетали речи графа Аракчеева. Шепотки в коридорах. «Бедная княжна». «Обманутая девочка». «Жертва амбиций ремесленников». — Пауза, необходимая, чтобы набрать воздуха в ушибленную грудь. — Это ложь. И оскорбление.
Зал зашептался. У Аракчеева, уже заготовившего сочувственный кивок, отвисла челюсть. Мария Федоровна подалась вперед, тщетно пытаясь разглядеть в ледяной статуе дочь, готовую искать защиты на материнской груди. Екатерина же стояла скалой.
— Не нужно манить меня леденцом, как ребенка, или утешать красивой игрушкой, — голос окреп, наливаясь силой. — И внушить мне, как глупой девке, можно далеко не всё. Я — Романова.
Выпрямившись еще сильнее и опираясь на руку фрейлины, она на самом деле держалась на одном лишь стальном стержне собственной гордости.
— Вы затеяли суд над мастером Саламандрой за то, что он якобы совратил меня идеей? Готовите плаху старику Кулибину за то, что не уберег, как нянька? Удобно. Красиво. Снимает с меня ответственность, рисуя невинной жертвой злого умысла. — Короткий, горький смешок под вуалью резанул слух. — Но жертвы здесь нет, Александр. И я никому не позволю лепить из себя безвольную куклу, управляемую хитрыми мастеровыми. Это унизительно.
  
Развернувшись к залу, она продолжала обращаться к брату, игнорируя остальных: