Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

Но что могла сделать Екатерина? Настояла на поездке? Похоже на нее. Мешала водить? Подгоняла? Не знаю, не знаю.
Ермолов кивнул, кажется услышал мой шепот.
— Уланы из конвоя в приватной беседе подтвердили: машина начала вилять перед падением. Не знаю, что там произошло, но если вина княжны есть, то старик ее защищает. Да и что еще он может сделать? Обвинить сестру Императора в чем-то? Невозможно. Это бунт.
  
— Старик спасает ее честь. И мою шкуру.
— Именно. Если виноват возничий — конструктор чист. Если это ошибка кучера, а не дефект коня — завод можно сохранить, дело продолжить. Кулибин это понимает. Он жертвует собой ради мечты.
К горлу подступил ком. Иван Петрович… Святой человек. Готов уйти на каторгу или в могилу с клеймом безрукого неумехи, лишь бы спасти наше детище.
— А Екатерина Павловна?
Лицо Ермолова потемнело.
— Она молчит.
— Молчит?
— Физически она выкарабкается. Раны срастутся, синяки сойдут. Но лицо… — Генерал поморщился, будто раскусил гнилой орех. — Рваный шрам от виска до подбородка. Врачи заштопали, как могли, но ювелирной работы не вышло. Клеймо на всю жизнь. Для первой красавицы Европы…
Он тяжело вздохнул.
— Заперлась в покоях, никого не принимает. Зеркала завешены. Сидит в темноте. Это травма души. Она сломлена и напугана. Ей сейчас не до правды.
— Она не сможет прятаться вечно, — заметил я, не сводя глаз с огня в камине. — Рано или поздно затворничество закончится. И как она посмотрит в глаза старику, которого отправили на каторгу за ее каприз?
— Она Великая княжна, Григорий. — Ермолов приподнял бровь. — Совесть Романовых скроена по другим лекалам. Для нее жертва подданного — норма, долг. Впрочем, сейчас меня беспокоит не ее душа, а ее лицо.
— Шрамы… — Я задумался. — Алексей Петрович, есть специалист. Доктор Беверлей. Он владеет методами лечения, о которых в здешней Академии и не слышали. Если кто и способен пмочь, то только он. Пустите его к ней. Не прошу — требую. Он может помочь!
Ермолов как-то по-доброму усмехнулся.
— Остыньте, мастер. Вы ломитесь в открытые ворота.
— Что?
— Беверлей уже в Твери.
Я осекся на полуслове.
— Как? Кто…
— Юсуповы, — пояснил генерал. — Княгиня Татьяна Васильевна, едва узнав о катастрофе, действовала на опережение. Отправила Беверлея с обозом и личным письмом к Государю. Александр дал добро — он на все готов ради спасения красоты сестры. Так что ваша «медслужба» работает вовсю. Лекарь не отходит от постели больной, и, по слухам, творит невозможное. Но она все равно мрачна.
Выдох облегчения вырвался из груди. Юсуповы. Мои союзники действовали, пока я гнил в подвале. Спасая княжну, они спасали и меня. Да и себя, наверное.
— Это еще не все новости, — Ермолов плеснул себе вина. — В Москве переполох, мастер. И причина — ваша скромная персона. Сперанский взял губернатора в оборот, прикрываясь «частным визитом», и прозрачно намекает на столичную ревизию, если с головы Саламандры упадет хоть волос. А граф Толстой пошел еще дальше — едва не взял штурмом канцелярию. Привел своих «волкодавов», Давыдова и Бенкендорфа, и устроил чиновникам такой разнос, что те до сих пор заикаются. Причем просто так, без конкретных претензий. Но все всё понимают.
Генерал покачал головой, правда глаза его смеялись.
— Друзья у вас сильные, Григорий. И верные. Сперанский явно что-то знает или догадывается. Боится, что вас уберут по-тихому — «попытка к бегству», «сердечный удар»… Ваши недоброжелатели только и ждут момента. Но пока следствие в моих руках — самосуда не будет.
К горлу подступил ком. За меня дрались, рискуя карьерой и положением. Это придавало сил.
Но оставался Кулибин.
— Алексей Петрович, — твердо произнес я. — Я ценю помощь друзей и вашу прямоту. Но принять жертву Ивана Петровича не могу.
— Что вы имеете в виду?
— Правду. Кулибин лжет, выгораживая меня и… В общем, вины на нем нет. Виноват я.
Бровь генерала удивленно поползла вверх.
— Вы? Находясь в сотнях верст, в Архангельском?
— Я автор проекта. Завод — моя идея. Я заразил этой мыслью княжну. Я настоял на постройке завода в Твери, и ответственность за все лежит на мне.
Я встал.
— Судите меня. Пусть Кулибин останется в истории героем-изобретателем, пострадавшим за науку. А я отвечу и за железо, и за кровь Романовых.
Ермолов изучал меня тяжелым взглядом. Он видел человека чести. Офицера по духу. Да, в этом веке я перенял то, что не нужно перенимать, наверное. Но по-другому я не мог. Даже не являясь здесь дворянином, сам дух чести и справедливости впитывался в кожу. Нет, тут не было идеального и справедливого мира, все как и в моем времени, с теми же болячками. Вот только концентрация правды, справедливости, чести… здесь была мощная. И я не мог не пронести все это через себя.
— Благородно, — наконец произнес он. — И непроходимо глупо.
— Почему?
— Потому что такая правда никому не нужна. Ни Государю, ни мне, ни России. Упечем вас на каторгу — и кто будет строить новые машины? Кто продолжит делать ювелирные шедевры, гремящие на весь мир? Кто выучит наследников?
Он поднялся, обогнул стол и подошел вплотную, положив ладонь мне на плечо. Я встал.
— Не усложняйте, мастер. Старик хочет вас спасти. Это его выбор, его право на достойный конец жизни. Не лишайте его этого. Он прожил долгую жизнь и хочет уйти, зная, что дело его рук не умрет. Если сядете вы — его жертва станет бессмысленной. Завод закроют, чертежи сожгут, имя забудут. Такого исхода вы хотите?
Я молчал. Генерал бил в самое больное место.
— К тому же… — продолжил он мягче. — Решать все равно Императору. Я напишу честный доклад. Укажу, что машина была опытной, риск — неизбежным, а злого умысла не было и в помине. Дальше все зависит от воли Александра. И от того, насколько он дорожит будущим.
— Шанс есть?
— Шанс есть всегда, пока крышка гроба не заколочена, — усмехнулся Ермолов. — А вы слишком живой и слишком полезный, чтобы вас не учитывать.
Он глянул на часы.
— Время. Мне пора за доклад. Вас отведут обратно, но не в подвал. Я распоряжусь насчет нормальной комнаты, чернил и бумаги. Пишите, Григорий. Пишите всё: о машинах, о заводе, о выгоде для Отечества. Это станет вашей лучшей защитой.
— Спасибо, Алексей Петрович.
Рукопожатие вышло крепким. Передо мной стоял возможно, главный столп моей новой жизни. Если этой жизни суждено продолжиться.
Конвоир ждал у дверей.
Обратный путь уже не напоминал дорогу на эшафот. За спиной стоял мощный тыл, а душу радовал сам Ермолов. Да, ситуация оставалась критической, зато не столь безнадежной.
Эх, Толя-Толя, угораздило же вляпаться…
 Глава 9 
Потеряв счет дням, я ощутил время иначе. Чистая постель и свечи не принесли облегчения — изоляция стала лишь острее. Вокруг, за стенами моей «темницы», кипели страсти. Здесь же царила зловещая тишина перед оглашением приговора.
На столе, единственном предмете роскоши в этой монашеской келье, лежала папка. Подарок Ермолова. Генерал сдержал слово, вооружив меня информацией — единственное, что сейчас имело значение.
Откинув обложку, я вдохнул запах чернил. Скупые строки показаний: уланы из конвоя, крестьяне, крестившиеся на «огненную колесницу», сам Кулибин, чьи слова лекарь записывал в моменты просветления. Перед глазами вставала схема катастрофы.
«…Машина двигалась по тракту со скоростью, превышающей галоп верховой лошади…» — вывел поручик из улан.
  
Воображение дорисовало детали. Двадцать- тридцать верст в час по разбитой грунтовке. На жесткой, непроверенной подвеске. На прототипе, собранном буквально вчера. Самоубийство. Лошадь — живая, она чувствует дорогу, притормаживает перед ямой. Машина слепа. Она летит вперед, пожирая топливо, безразличная к тому, что ждет за поворотом.