Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

— Вы повезете? — голос прозвучал надменно, но это явно была капитуляция.
— Повезу, — обреченно кивнул он. — Куда скажете. Только дайте мне руль. Не губите.
Секундное колебание. Гордость требовала выгнать наглеца, приказать выпороть на конюшне, но жажда скорости оказалась сильнее.
— Хорошо, — бросила она, пересаживаясь на пассажирское сиденье и оправляя амазонку. — Везите. Но быстро. Я хочу ветра. И не смейте плестись, как черепаха.
  
Кулибин рукавом отер пот со лба. Машина спасена.
Он подошел к капоту. Пальцы сомкнулись на рукояти стартера.
— Ну, родимая… — прошептал он одними губами. — Не подведи.
Рывок.
Мотор чихнул, выплюнул облако сизого дыма и ровно, мощно, уверенно зарычал.
Обойдя машину, он тяжело, словно прибавив разом сто лет, опустился за руль. Руки легли на теплое дерево, ноги нашли педали.
Ворота завода были распахнуты настежь. За ними ждал тракт.
— Готовы?
— Гони! — приказала Екатерина, в ее глазах вспыхнул безумный огонь.
Устроившись в кресле, обтянутом английской кожей цвета бычьей крови, Кулибин положил ладони на массивный обод. Пальцы предательски подрагивали.
Впереди, рассекая пространство подобно носу быстроходной шхуны, уходил вдаль бесконечный капот. Безымянный шедевр, созданный Григорием. Замерзшая капля. Плавные обводы крыльев перетекали в кузов, игнорируя углы. Вдоль всей длины, от радиатора до заостренного хвоста, тянулся высокий гребень, прошитый сотнями медных заклепок — позвоночник механического зверя.
Однако сейчас эта красота дышала угрозой. Интуиция старого мастера вопила: зверь не объезжен. Механизм сырой, не готовый к скачке.
— Гони! — повторно приказала Екатерина.
Кулибин размашисто перекрестился. Машина вздрогнула всем корпусом, рявкнула выхлопом и рванула с места.
Ворота остались позади. Под колеса лег Тверской тракт. Утрамбованный щебень, едва просохший после распутицы, таил в себе коварство скрытых ям и окаменевших колей.
Скорость все увеличивалась.
Для эпохи карет и неспешных дилижансов происходящее казалось безумием. За толстым ветровым стеклом в латунной раме мир превратился в смазанную зелено-коричневую полосу. Деревья слились в сплошной частокол. Грохот мотора, многократно усиленный лесным эхом, разносился на версту.
Крестьяне в полях бросали мотыги, валясь в грязь и закрывая головы руками. Не иначе — огненная колесница Ильи Пророка или дьявольская повозка, вырвавшаяся из преисподней. Кулибин был уверен, что только такие мысли могли быть у них.
Екатерина упивалась происходящим. Скорость била в голову крепче шампанского. Она громко и дико хохотала, запрокинув голову.
— Быстрее! — крик утонул в гуле двигателя. — Быстрее, старик! Я хочу лететь!
Она будто жила этой гонкой. Хваталась за борт, привставала, тыча пальцем в поля, в небо, в шарахающихся птиц.
— Смотри! Мы обгоняем ветер!
Взгляд Кулибина прикипел к дороге, фиксируя каждую рытвину и камень. Тяжелая, инертная махина требовала полной отдачи. Мышцы ныли, удерживая курс. «Зверь» рыскал, норовил спрыгнуть в придорожную канаву.
— Ваше Высочество! — прохрипел старик, не отрывая глаз от пляшущего горизонта. — Сядьте! Ради Христа!
— Трусу место на печи! — рассмеялась она. — Жми!
Толчок в плечо. Рука механика соскользнула с полированного дерева. Машину вильнуло. Покрывшись холодным потом, он едва успел выровнять траекторию.
— Не мешайте! — заорал он в отчаянии.
Впереди открылся спуск. Затяжной уклон к Черному ручью, заканчивающийся резким поворотом вокруг оврага. Гиблое место. Даже лихие ямщики здесь натягивали вожжи до треска.
Кулибин знал, что нужно гасить инерцию. Тормозить двигателем, аккуратно, на грани срыва.
Нога ушла с педали газа, рука потянулась к рычагу стояночного тормоза.
— Нет! — вопль Екатерины ударил по ушам. — Не смей! Там горка! Мы взлетим!
В порыве азарта она взмахнула руками. Кулибин силясь оттолкнуть ее руку, сильнее нажал на газ.
Мотор взревел, захлебываясь обогащенной смесью. Обороты скакнули. Вместо замедления машина прыгнула вперед, под уклон.
— Дура! — заорал Кулибин. — Что ты делаешь⁈
Попытка сбросить газ, нащупать тормоз — поздно. Медная махина неслась вниз, как камень из пращи. Физика вступила в свои права.
Поворот приближался. Стена леса, обрыв, узкая лента дороги.
Вцепившись в руль, Кулибин пытался вписать болид в дугу. Колеса стонали, сдираясь об грунт, но центробежная сила безжалостно швыряла «Зверя» к внешней бровке.
Левое переднее колесо угодило в глубокую, окаменевшую колею.
Удар вырвал руль из рук, почти ломая пальцы.
Машину подбросило в воздух. Нос задрался, вспарывая небо.
Мир крутанулся вокруг оси: синева, земля, снова синева, сверкающее на солнце медное брюхо. Короткий, пронзительный вскрик Екатерины оборвался, заглушенный ревом потерявшего нагрузку мотора. Кувырок. Время сжалось. Ни схватиться, ни сгруппироваться. Вращающийся набор картинок из осколков стекла, превратившихся в тысячи кинжалов, и перекошенного лица княжны.
Он понял, что это конец.
* * *
Тишина воцарилась в овраге. Разом исчезли рев мотора и свист ветра. Остался тонкий, змеиный сип пара из пробитого радиатора да бульканье кипящей воды, стекающей на траву. Воздух стал тошнотворным: коктейль из раскаленного металла и сырой, развороченной земли.
Иван Петрович открыл глаза.
Мир висел вверх тормашками. Глина и корни ивняка нависали над головой, а серое небо оказалось внизу. Он болтался в кожаной петле — гришинском приспособлении. Жесткая кожа врезалась в ребра, мешая дышать, но именно она не дала черепу встретиться с камнями.
«Живой…» — слабо мелькнула мысль, с оттенком удивления.
Попытка пошевелиться отозвалась вспышкой боли. Левая рука висела плетью — пальцы, до последнего сжимавшие руль, были вывернуты.
Память возвращалась медленно.
— Княжна…
Поворот головы — хруст шейных позвонков. Пассажирское место пустовало. Ремень, который Екатерина Павловна презрительно отшвырнула, болтался перебитым крылом. Дверь сорвало с петель.
Застонав, Кулибин нащупал пряжку здоровой рукой. Щелчок и он упал на потолок кабины, ставший полом, усыпанным стеклянной крошкой. Осколки впились в ладони, но боль потерялась на фоне желания отыскать княжну.
Раздирая камзол об искореженный металл, он выбрался наружу.
Екатерина лежала в нескольких саженях, на склоне оврага — там, куда ее швырнула центробежная сила при первом кувырке. Неестественно, изломанно, раскинув руки. Роскошная амазонка превратилась в грязные лохмотья.
Кулибин пополз. Цеплялся за траву, подтягивал непослушное тело, оставляя за собой борозду в грязи.
— Ваше Высочество… — шепот смешивался с кровью из разбитой губы. — Катерина… Жива?
Дополз. Коснулся плеча. Теплая. Грудь вздымалась судорожными рывками. Жива.
С трудом перевернув ее на спину, он отшатнулся, зажав рот ладонью, чтобы задавить крик.
От виска до подбородка пролегла рваная траншея, пропаханная острой кромкой меди. Кровавое месиво вместо щеки.
— Зачем… — выдохнул старик, пытаясь грязными пальцами стереть кровь, но лишь размазывая багровые разводы. — Я же говорил… говорил, не надо…
Екатерина тонко и жалобно застонала. Сознание не возвращалось, и это было милостью.
Нельзя оставлять так. Кровь шла толчками. Он зубами рванул подол рубахи, скомкал лоскут и прижал к ране. Она дернулась, но глаз не открыла.
— Терпи, родная. Сейчас наши будут. Спасут.
Земля дрогнула. Сверху, с тракта, донесся нарастающий шум. Топот, крики.
— Сюда! В овраг! След ведет туда!
  
Свита. Уланы, отставшие от машины, гнали коней, предчувствуя беду. На краю обрыва возникли силуэты всадников. Спешиваясь на ходу, они скользили вниз по глинистому склону, ломая кустарник. Пестрые мундиры на фоне серой грязи.
Помощь.
Плечи старика опустились. Он сделал все, что мог. Не уберег от глупости, от гордыни, но не бросил в обломках.