Заботы Элли Рэйт (СИ)
– Де-еньги?! Это еще зачем тебе? Бабам деньги давать – себя не уважать! – он посмотрел на меня почти с презрением.
И тут я взорвалась!
Взяла паршивца за оба уха. Небольно, но крепко, чтобы вырваться не мог. Повернула его лицом к себе и, глядя в испуганные глаза, сообщила:
– Будешь хамить – выпорю. Сил мне хватит. Понял?
Мальчишка бессмысленно таращился на меня. Сглотнул… На тощей детской шейке дернулась грязная кожа.
– Я это… не буду я… – и тихо уточнил: – Хамить – это чевой-то такое?
Отпустила и чуть не заплакала от сжавшей душу жалости. Вот что с ним делать?
– Хамить – это говорить грубые слова. Вести себя так, как будто ты не Ирвин, а отец. Это ведь он тебя так научил про деньги говорить? У него подслушал?
– А чего, не правда, что ли?! – ощетинился мальчик. – Мамка, как у отца деньгу вытащит из кармана, так и бежит к тетке Верчихе… А потом пьет и ревмя ревет… Пьет и ревет… А потом болеет, когда два дня, а когда и все три…
-- А лучше, когда он приходит пьяный и бьет всех в доме?! Лучше?!
Я бессильно рухнула на еще неотмытую скамейку и сама чуть не разревелась. Посидела. Успокоилась.
– Послушай меня внимательно, Ирвин. Я не хочу жить так, как жили они. Я не хочу голодать и мерзнуть. Я не хочу, как мать, напиваться от усталости и воровать деньги у отца.
– Так папаша и так помер. А без денег совсем тоже не больно-то и сладко. Ничего… Вот взамуж выйдешь, муж-то тебя быстро в разум возвернет, – тихо возразил мальчик.
Он смотрел на меня с какой-то недетской тоской и усталостью во взгляде, как будто знал нечто, недоступное мне. Я несколько раз вдохнула полной грудью, чтобы успокоится и немного снять дурман усталости. Помолчала и уточнила:
– А расскажи мне, пожалуйста, про этого… Ну, как его… За которого меня замуж отдать собираются.
Брат только головой помотал, как бы изумляясь моей «забывчивости». И в свою очередь, вздохнув, как маленький старичок, заговорил.
Мой жених, сын Кловиса, местного старосты, Увар был молчун и работяга. Но кулак у него железный, по определению Ирвина.
– Ему и старшие-то братья перечить опасаются. А уж Мирка, сестра ихняя, и вовсе старается на глаза не попадаться. Пьет он, не сказать часто. Но уж ежли начал… Дня на четыре, не меньше! – с каким-то странным восторгом рассказывал мальчик. – А как норму свою примет, так и починает изгаляться.
– Что начинает? – не поняла я.
– Ну, ежли, например, Мирку поймает, танцевать ее заставит для ублажения взора, – и, глядя на мое ошалелое лицо, торопливо добавил: – Это он сам так говорит, что для ублажения…
– А еще что делает? Ну, чем он еще ублажается, когда напьется?
– За прошлый раз тетку Карпину поймал и петь заставил непотребное. А она известная молельщица. Сама плачет и сама поёт! Умора! Все смеются вокруг, а она, знай, поёт и плачет… – уже тише повторил Ирвин.
– Знаешь, Ирвин… – я даже не сразу нашла, что сказать. – Знаешь… Не думаю, что тебе бы понравилось так петь, как этой самой тетке Карпине. Разве она провинилась чем-то? Разве она хотела, чтобы над ней издевались?
– Может, и не хотела, – со вздохом согласился мальчишка. – А только вдовая она, а сын у нее аж в Лейцине обустроился. Заступиться-то и некому.
– А за тебя кто заступится, когда Увар на мне женится? Будешь по его команде на потеху козлом скакать, а все вокруг начнут смеяться. Хорошо тебе будет?
Проснулась и заворочалась в соломе Джейд. «Перерыв» у меня закончился, и, уже выходя из дома, я как бы в воздух высказалась:
– Хорошо бы мне и вовсе за него замуж не ходить. А то как я вас защитить сумею от Увара?
– Будто тебе дело есть до нас, – тихо бросил мне вслед Ивар.
Я развернулась на пороге, подошла к нему, взяла за подбородок и, подняв его лицо так, чтобы мы смотрели в глаза друг другу, ответила:
– Мне есть до вас дело.
К этому времени, какая бы я ни была уставшая и измотанная, уже понимала: детей не брошу. Просто не смогу. Не тот это мир, где заботу о них можно кому-то спихнуть. А сейчас, послушав про будущего мужа, я и вовсе поняла: – Не отдам! Ни за что не отдам детей! Да и издеваться над ними не позволю.
– Все равно Увар здесь жить будет, – серьезно сообщил Ирвин, усаживая Джейд на горшок и заботливо придерживая малышку.
– Надо подумать, что сделать, чтобы он здесь не жил, – спокойно ответила я.
– Будто бы нас кто спрашивать будет…
– Вечером поговорим, Ивар. А сейчас у меня еще очень много работы.
Днем, одев детей в лохмотья, отправила их сидеть у костра с кипящим бельем. Вытащив весь хлам из родительской спальни и второй комнаты, принялась отскребать стены и намывать полы. Под потолком на какой-то торчащей деревяшке – то ли балке, то ли стропилине: я совершенно в этом не разбиралась и такие детали не различала, нашла тяжеленький узелок, набитый монетами.
Рассмотрела с любопытством и довольно быстро разобралась, что крупные монеты темного цвета – это медяки. Они были разного достоинства и назывались лирами. На аверсе монетки была написана самая обыкновенная арабская цифра: например, три или пять, а на обратной стороне вычеканен гордый горбоносый профиль с массивной короной. Шесть монет в этом узелке отличались от остальных. Они были меньше размерами и другого цвета. Возможно, серебряные. Но сильно обнадеживаться я не стала.
Руки от постоянного макания в щелочь покраснели, стали шершавыми. Кожа начала трескаться. Несколько раз в день смазывала их растительным маслом. И даже прижимистый Ивар не возражал, а кажется, даже жалел меня.
На четвертый день я потащила свою семью в натопленную мыльню.
-- Ирвин, не наступи: тут вон, видишь, дыра в полу.
Наготы мальчишка не стеснялся. Я же осталась в сорочке: потом сниму, как детей отмою. А вот то, что я нашла в доме мыло и теперь щедро расходовала его, купая малышку, вызвало у Ивара очередной приступ недовольства. Сильно он не ругался, опасаясь быть пойманным за ухо, но мокрые брови забавно хмурил.
Прошлась по его тощей спине с бусинками позвонков, чуть не рвущих кожу, большим куском намыленной мешковины. Потерла ему руки и ноги, тщательно помассировала с густой пеной волосы. Пришлось промывать их дважды. А потом большими неуклюжими ножницами подровняла космы, чтобы не лезли мальчишке в глаза. Даже заставила его поскрести кусок мыла, чтобы под ногтями пропали темные полоски. Джейд все это время с удовольствием била ручками по воде в лоханке и радостно улыбалась, демонстрируя нам два белых крошечных зубика на нижней десне.
Ирвин переоделся в чистую одежду, и мы вернулись в более-менее отмытый дом. Вот тут мальчишка затих. А когда на ужин вместо надоевшей вареной картошки я поставила яичницу, он, конечно, благодарить меня не кинулся, но в конце ужина негромко пробурчал:
-- А хорошо бы этак-то каждый день было.
Глава 7
Очень медленно наша жизнь начала приобретать некие признаки системы. Просыпались мы Ирвином очень рано, малышка Джейд еще спала. Каждое утро я заставляла его умываться. До того как растопим печь. До завтрака, до любых других действий, кроме посещения туалета. На печи с вечера оставался горшок с водой, которая к утру еще не успевала остыть полностью. И вот этой тепловатой водой мы поливали друг другу из кувшина.