Змий из 70х (СИ)

Чиновник только застонал, закрыв глаза. Моральное доминирование было абсолютным. В своем кабинете в министерстве он метал громы и молнии, решая судьбы многомиллионных контрактов одним росчерком пера. Здесь же, скорчившись на сиденье ведомственного авто, он полностью зависел от этого высокомерного, невыносимо красивого наглеца.
— Теперь слушайте внимательно инструктаж, — голос хирурга приобрел стальные, командные нотки. — Подъезжаем к черному ходу хирургического корпуса. Ваш водитель остается в машине. Вы надеваете свои темные очки — весеннее солнце, знаете ли, слепит, — и молча, стараясь не хромать слишком явно, идете за мной.
  
— А если кто-то спросит? — затравленно прошептал пациент. — Если узнают?
— Если кто-то из персонала откроет рот, говорить буду я. Вы — мой дальний родственник по линии троюродной тетушки из Жмеринки. Приехали за дефицитным лекарством от радикулита. Никаких должностей, никаких министерских замашек. В стенах моей больницы генеральный секретарь — это я. Понятно излагаю?
Альберт Геннадьевич торопливо закивал, едва не ударившись лбом о переднее сиденье.
— И помните про наш уговор, — изящная кисть небрежно поправила воротник сорочки. — Золингеновская сталь, немецкая атравматика и двенадцатилетний шотландский виски. Иначе, клянусь клятвой Гиппократа, в следующий раз я зашью вам эту проблему суровыми нитками без наркоза.
Автомобиль плавно свернул в тихий больничный переулок, скрываясь в тени вековых лип. Игра переходила на новый уровень, и главный постановщик этого спектакля был готов к выходу на сцену.
Черная «Волга» мягко ткнулась бампером в бордюр у глухой двери с облупившейся табличкой «Служебный вход». Двигатель стих.
Дверца распахнулась, впуская в прокуренный салон свежий весенний воздух и едва уловимый больничный запах хлорки. Хирург выбрался наружу легко, пружинисто, поправляя полы светлого пиджака. Следом, кряхтя и обильно потея, начал выкарабкиваться номенклатурный страдалец. Темные очки на носу чиновника сидели криво, придавая ему сходство с ослепшим и очень упитанным кротом.
— Спину прямее, Альберт Геннадьевич. Радикулит — не повод терять партийную выправку, — прозвучал негромкий, но властный шепот. Изящная рука легла на взмокшее плечо пациента, направляя его к двери.
Полутемный коридор цокольного этажа встретил гулким эхом шагов и лязгом ведер — где-то вдалеке санитарка намывала кафель. До спасительной малой операционной оставалось буквально двадцать метров, когда из-за поворота, шурша свежими бумагами, вынырнул парторг Петр Сергеевич.
Острый взгляд номенклатурщика мгновенно зацепился за постороннего, да еще и в импортном костюме, явно не соответствовавшем статусу обычного советского больного.
— Змиенко? — парторг подозрительно прищурился. — Вы почему не на обходе? И кто это с вами в служебных помещениях? Посторонним вход строго воспрещен!
Шаг не замедлился ни на секунду. Фиалковые глаза приветливо и абсолютно бесстыдно блеснули в больничном полумраке.
— Петр Сергеевич, голубчик! Какая удача, что вы здесь, — бархатный голос лучился неподдельной радостью. — Знакомьтесь, мой троюродный дядюшка из Жмеринки. Приехал на выставку достижений коров смотреть, да вот беда — прострел скрутил прямо у павильона «Свиноводство». Идем в процедурную, поставлю родственнику новокаиновую блокаду, чтобы не позорил славную дипломатическую фамилию стонами на всю столицу.
Чиновник министерства внешней торговли, названный дядюшкой из Жмеринки, издал сдавленный писк и сильнее втянул голову в плечи, намертво вцепившись в свой дорогой портфель.
— Какая еще Жмеринка? У нас не проходной двор! — возмутился Петр Сергеевич, преграждая путь и наливаясь праведным гневом. — Оформляйте через приемный покой, заводите медицинскую карту, как положено!
Улыбка заморского принца стала чуть шире, обнажив ровные белые зубы, но в глазах появился опасный, ледяной блеск. Дистанция сократилась до минимума.
— Разумеется, оформлю. Прямо после того, как зайду к главному врачу и расскажу, кто именно на прошлой неделе выписал три литра чистого медицинского спирта на протирку оптических осей несуществующего в нашем отделении микроскопа, — тон оставался светским, почти ласковым, но слова били наотмашь. — Пропустить, Петр Сергеевич. Медицина не терпит бюрократии, когда родственник так жестоко страдает.
Парторг стремительно побледнел, судорожно глотнул ртом воздух и поспешно вжался в стену, освобождая дорогу. Крыть было нечем — заграничный пижон снова ударил в самое слабое место.
Малая операционная встретила стерильной чистотой и слепящим светом бестеневой лампы. Металл биксов холодно поблескивал на стеклянных столиках.
Дверь щелкнула замком, надежно отсекая внешний мир и любопытные взгляды.
— Раздевайтесь, дядюшка, — скомандовал хирург, сбрасывая пиджак на стул и привычным движением закатывая рукава белоснежной сорочки. — И ложитесь на стол. На живот.
Альберт Геннадьевич, дрожа всем своим грузным телом, начал стягивать брюки. В глазах чиновника плескался неподдельный ужас перед сверкающими никелем инструментами, ровными рядами разложенными на стерильной пеленке.
— Альфонсо Исаевич… а наркоз? — жалобно пролепетал он, неловко взбираясь на жесткий хирургический стол и вцепляясь побелевшими пальцами в металлические края.
В раковине зашумела вода. Густая мыльная пена покрыла длинные пальцы пианиста вплоть до самых локтей. Тщательное мытье рук перед операцией было единственным ритуалом, к которому трикстер всегда относился со священным трепетом.
— Наркоз оставим для слабых духом, Альберт Геннадьевич. Будет качественная местная анестезия. Новокаин, свежайший. Пятнадцать кубиков, и вы забудете о своей проблеме, как о страшном сне. Ну, разве что почувствуете легкий дискомфорт от самого укола.
Резиновые перчатки натянулись с сухим, хлестким щелчком, прозвучавшим в звенящей тишине операционной почти как выстрел. Ампула хрустнула под ловкими пальцами. Тонкая игла шприца наполнилась прозрачной жидкостью.
Шаг к операционному столу. Взгляд моментально стал отрешенным и предельно собранным. Ирония исчезла, уступив место холодному профессионализму гения.
— Расслабьтесь и думайте о Бонне. О светлом будущем советского экспорта и западных контрактах, — голос звучал размеренно, гипнотически успокаивая бьющуюся в панике жертву. — И не забудьте про виски. Двенадцать лет выдержки. Терпите, гражданин министр. Начинаем.
Быстрый, точный укол заставил грузное тело на столе конвульсивно дернуться, но сильная рука в перчатке жестко прижала пациента к столешнице. Спустя пару минут анестезия сделала свое дело. Скальпель, блеснув под бестеневой лампой, мягко и уверенно рассек натянутую ткань. Ни одного лишнего движения. Идеальный разрез, мгновенная эвакуация тромба, быстрая остановка крошечного кровотечения. Искусство в чистом виде, исполненное на казенном инвентаре.
Последний, безупречный стежок закрепил тугую марлевую повязку. Скальпель со звоном опустился в металлический лоток.
— Всё, гражданин министр, — хирург отступил от стола, стягивая окровавленные перчатки. — Можете смело садиться, стоять и даже летать в ваш капиталистический рай. Инцидент исчерпан.
Альберт Геннадьевич, всё ещё тяжело дыша и жмурясь в ожидании возвращения адской боли, осторожно спустил ноги со стола. Ступни коснулись холодного кафеля. Он медленно выпрямился. На лице чиновника отразилась сложнейшая гамма эмоций: от панического страха до абсолютного, звенящего недоверия. Острой, сводящей с ума рези больше не было. Только тупое, вполне терпимое давление от повязки и спасительное онемение от новокаина.
  
— Альфонсо Исаевич… — голос номенклатурщика дрогнул, глаза подозрительно заблестели. Он порывисто схватил хирурга за руку, едва не запачкав безупречно белую сорочку. — Вы кудесник. Вы просто бог! Я же думал, всё, конец карьере…
— Боги, Альберт Геннадьевич, сидят у вас там, в министерских креслах. А мы здесь люди простые, ремесленники, — бархатный голос лучился снисходительной иронией, пока руки привычно намыливались под струей теплой воды. — Одевайтесь. Обезболивающее отпустит через пару часов, так что советую принять таблетку анальгина перед регистрацией на рейс. И помните про наш уговор.