Змий из 70х (СИ)

Захаров часто-часто закивал, не в силах вымолвить больше ни слова из-за сжавшего горло спазма.
Ал оставил его стоять в коридоре и тяжелым шагом направился в ординаторскую. Третья битва была выиграна, но впереди его ждала операционная гинекологии, где старая гвардия готовилась искалечить молодую женщину.
 Глава 20 
Тяжелые двустворчатые двери гинекологического оперблока поддались с глухим стуком. Ал вошел в предоперационную ровно в тот момент, когда санитарка уже завязывала тесемки халата на необъятной спине профессора Когана.
  
Через широкое смотровое окно было отлично видно залитую безжалостным светом операционную. На столе лежала молодая, смертельно бледная женщина. Искусственная вентиляция легких с шипением качала ее грудную клетку. Кардиомонитор выдавал частый, срывающийся ритм — тахикардия на фоне массивной кровопотери.
— Марк Яковлевич, — голос Ала, холодный и острый, как медицинская сталь, заставил старого профессора вздрогнуть. — Насколько я помню, вы собирались лечить ее консервативно?
Коган обернулся, багровея над маской.
— Альфонсо Исаевич! Это уже не ваше дело. Открылось профузное внутреннее кровотечение. Давление падает. Мы идем на экстренную лапаротомию и радикальную экстирпацию матки с придатками. Это единственный протокольный способ спасти жизнь!
Ал в два шага пересек кафельную комнату, сорвал с крючка чистый халат и бросил его подоспевшей Катеньке.
— Вы идете выпотрошить двадцатишестилетнюю девчонку, Марк Яковлевич, — процедил Змий, намыливая руки над раковиной жесткой щеткой. — Вы собираетесь превратить ее в бесплодного инвалида только потому, что не умеете шить сосуды малого таза.
— Да как вы смеете! — задохнулся Коган. Его эспаньолка затряслась от возмущения. — Разрыв трубы и повреждение маточной артерии! Там кровавое озеро, Змиенко! Если мы будем возиться с пластикой, она умрет от геморрагического шока! Я не позволю вам рисковать пациенткой ради ваших амбиций!
— А я не позволю вам калечить ее ради вашего старческого страха, — Ал брезгливо стряхнул пену с рук. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные воронки. — Пошли вон от стола, профессор. Оба.
Змий плечом толкнул маятниковую дверь и вошел в операционную.
Коган и его ассистент замерли у стола, парализованные этой чудовищной, сокрушительной наглостью. В советской иерархии такие выходки были немыслимы, но перед ними стоял человек, который сегодня уже трижды переписал законы медицины.
Ал властно оттеснил старого хирурга бедром.
— Давление? — бросил он анестезиологу, не глядя на онемевшего Когана.
— Семьдесят на сорок, капаем плазму, — пискнула молоденькая врач-ординатор, с ужасом переводя взгляд с одного хирурга на другого.
— Катя. Широкий доступ. Быстро, — скомандовал Ал.
Его руки запорхали над столом с пугающей, гипнотической скоростью. Разрез, разведение краев раны, введение зеркал. Брюшная полость действительно была заполнена темной венозной кровью. Обычный хирург в такой ситуации вслепую наложил бы мощные клеммы на все связки и отсек орган целиком. Это было быстро. Это было надежно. И это ломало женщине всю оставшуюся жизнь.
Но Ал не был обычным хирургом.
— Отсос на максимум! Дай мне поле! — рявкнул он. Уровень крови начал стремительно падать, обнажая разорванные ткани. — Зажимы. Два длинных москита.
Его длинные, чуткие пальцы нырнули в скользкую, пульсирующую глубину. Ал работал без оптики, полагаясь на колоссальное пространственное чутье. Он нашел надорванную маточную артерию — источник катастрофы — и двумя неуловимыми, змеиными движениями наложил зажимы по обе стороны от разрыва.
Кровотечение остановилось мгновенно. Словно кто-то повернул вентиль.
В операционной повисла мертвая, звенящая тишина. Коган, тяжело дыша, навис над плечом Ала, не в силах поверить своим глазам. Найти сократившийся, залитый кровью сосуд в такой каше за пятнадцать секунд было физически невозможно.
— Атравматика. Три ноля, — тихо произнес Ал, протягивая руку. Катенька вложила в нее иглодержатель с заправленной тончайшей нитью.
И началось ювелирное искусство. Там, где старая школа предлагала топор, Ал использовал скальпель реставратора. Он методично, стежок за стежком, сшивал разорванную артерию, восстанавливая кровоток. Затем перешел к тканям самой матки, ушивая повреждения многослойным, анатомически безупречным швом. Никаких грубых рубцов. Никакого удаления.
Каждое движение его иглы было пощечиной всей консервативной системе, стоящей у него за спиной.
— Давление девяносто на шестьдесят. Стабильное, — сдавленно доложила ординатор.
Спустя сорок минут Ал затянул последний узел. Он снял зажимы. Сосуды пульсировали ровно, ткани были розовыми и живыми. Орган был полностью спасен, репродуктивная функция сохранена.
Хирург выпрямился, с хрустом разминая затекшую шею. Он медленно повернулся к бледному, покрытому испариной Когану.
— Вот так выглядит хирургия, Марк Яковлевич, — баритон Ала звучал убийственно тихо, проникая под самую кожу. — Ваша задача — не просто не дать человеку умереть. Ваша задача — вернуть ему жизнь. Во всей ее полноте. Эта девочка еще родит троих, если захочет. А если бы я опоздал на пять минут, она бы до конца дней глотала гормоны и плакала в подушку из-за того, что какой-то профессор решил подстраховаться.
Коган промолчал. Ему нечего было возразить. Вся его многолетняя практика, все его монографии только что рассыпались в прах перед мастерством этого дьявольски талантливого наглеца.
Ал стянул перчатки, бросил их на окровавленный лоток и направился к выходу.
Его смена всё еще не закончилась. Адреналин, разгонявший кровь по венам, требовал финального, самого мощного аккорда. В закрытом крыле больницы, за тяжелыми стальными дверями спецблока, его уже ждали люди в одинаковых серых костюмах и пациент без имени, чья жизнь висела на волоске из-за крошечной стеклянной капсулы с ядом.
Алу предстояло сыграть в русскую рулетку с комитетом государственной безопасности, и он предвкушал эту партию с холодной, расчетливой яростью.
Тяжелые стальные двери спецблока на первом этаже всегда казались Алу чужеродным элементом в здании, предназначенном для спасения жизней. Здесь пахло не лекарствами, а казенной мастикой, оружейной смазкой и глухим, липким страхом.
Возле входа в операционную переминались с ноги на ногу двое крепких парней в неприметных серых костюмах. Чуть поодаль, прислонившись спиной к выкрашенной масляной краской стене, курил человек с блеклыми, водянистыми глазами и невыразительным лицом. Старший.
Увидев приближающегося хирурга, он неспешно затушил папиросу о край урны и шагнул наперерез.
— Доктор Змиенко, — голос человека из комитета был бесцветным и ровным, как гудение трансформаторной будки. — Майор госбезопасности Светлов. Ситуация предельно ясна. Объект проглотил стеклянную ампулу. Предположительно — цианид или сложный нейротоксин. Ампула застряла в пилорическом отделе желудка. Ваша задача — извлечь ее целой. Если стекло треснет, объект умрет за три секунды, а мы с вами, скорее всего, надышимся парами и ляжем рядом.
Ал остановился, глядя на майора сверху вниз. Он чертовски устал. Мышцы спины горели огнем после четырех изматывающих операций подряд, а теперь этот невзрачный человек в сером костюме пытался читать ему лекции по токсикологии.
— Вы закончили вводную, майор? — баритон хирурга прозвучал с откровенной, ядовитой насмешкой. — А теперь слушайте меня. Вы переодеваетесь в стерильное, заходите со мной и берете в руки герметичный контейнер. Вы будете стоять там, где я скажу, и дышать только по моей команде. Если вы или ваши мальчики издадут хоть звук под руку — я вырежу эту ампулу вместе с желудком и швырну ее вам в лицо. Правила понятны?
  
Светлов едва заметно сузил блеклые глаза. Наглость этого столичного пижона переходила все мыслимые границы, но выбора у майора не было. Объект был нужен живым.