Змий из 70х (СИ)

Давыдов захлопнул последнюю папку и скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от этих проблем.
— Вы понимаете, Альфонсо Исаевич? Это пять гарантированных трупов в нашей статистике. Мы настаиваем на консервативной поддерживающей терапии. Пусть природа… сама возьмет свое.
В кабинете повисла вязкая, тяжелая тишина. Было слышно лишь, как монотонно тикают большие настенные часы да как с улицы доносится приглушенный снегопадом гул машин.
  
Ал сделал последнюю, глубокую затяжку, затушил окурок и медленно поднялся из кресла. Он не спеша подошел к столу и одним уверенным, властным движением сгреб все пять картонных папок в свои большие ладони.
Фиалковые глаза хирурга смотрели на присутствующих светил медицины с таким нескрываемым, ледяным презрением, что Борис Ефимович невольно вжался в спинку своего стула.
— Вы не врачи, господа, — баритон Ала зазвучал тихо, но в нем лязгнула беспощадная сталь. — Вы бухгалтеры. Вы сидите здесь, протираете штаны на консилиумах и считаете проценты летальности, пока там, за стеной, пять человек ждут, что их спасут. Вы боитесь крови, боитесь начальства и боитесь брать на себя ответственность.
Профессор Коган попытался было вскочить, багровея от ярости:
— Да как вы смеете! Вы забываетесь, молодой человек!
— Сядьте! — рявкнул Змий так, что хрустальная пепельница на столе жалобно звякнула. Старый хирург тяжело рухнул обратно на стул, ошеломленный этой сокрушительной, животной силой, исходившей от Ала.
Ал перевел взгляд на главврача, и его голос снова стал обманчиво бархатным, отполированным до блеска.
— Борис Ефимович. Готовьте операционные. Все три, которые у нас есть. Отмените все плановые вмешательства на сегодня. Выделите мне в бригаду Катерину, двух лучших анестезиологов и двойной запас крови всех групп из хранилища.
— Альфонсо Исаевич… вы… вы берете их всех? Сразу? — пролепетал главврач, чувствуя, как по спине струится холодный пот. — Но это же… это безумие. Вы не выдержите такой нагрузки, это пятнадцать часов у стола минимум! А если кто-то из них…
— Если кто-то из них умрет, это будет на моей совести. А не на вашей бумажной статистике, — жестко оборвал его Ал, разворачиваясь к двери. — А теперь извините. У меня много работы, а вы отнимаете мое время.
Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В душной приемной его уже ждали чужая боль и чужой страх, но внутри Ала закипал тот самый, ни с чем не сравнимый первобытный азарт. Он был один против всей системы, против пяти смертных приговоров, и он был готов доказать этому времени, на что способен настоящий хирург.
 Глава 19 
Свет огромной бестеневой лампы безжалостно бил по глазам, выхватывая из стерильного полумрака операционной лишь кроваво-красный квадрат рабочего поля.
Ал стоял у стола, подняв вымытые по локоть руки, пока санитарка торопливо завязывала на его спине тесемки хрустящего, пахнущего автоклавом халата. Катенька, бледная, но предельно собранная, сноровисто натягивала на его длинные пальцы тонкие резиновые перчатки.
На столе лежал мужчина. Его шея представляла собой сплошное, пульсирующее багровое месиво — результат страшного удара о рулевую колонку «Москвича».
— Давление восемьдесят на пятьдесят, падает, — глухо доложил из-за ширмы Семен Маркович, седой анестезиолог с лицом уставшего бульдога. Он нервно качал черный резиновый мешок наркозного аппарата. — Альфонсо Исаевич, тут нечего собирать. Щитовидный хрящ раздроблен в крошку. Ставлю трубку, удаляем остатки связок и глушим кровотечение, иначе он у нас прямо сейчас на столе останется.
Ал подошел вплотную к пациенту. Его взгляд, холодный и абсолютно отрешенный от чужой паники, сканировал рану с точностью рентгеновского аппарата. В двадцать первом веке такую травму оперировали бы под микроскопом, используя лазер и тончайшие титановые нити. Здесь, в тысяча девятьсот семидесятом, у него был только кусок заточенной стали, допотопный шелк и собственный глазомер.
— Если вы поставите сюда трубку, Семен Маркович, вы навсегда лишите страну лучшего тенора, — баритон Ала прозвучал тихо, но под сводами операционной этот шепот ударил по ушам сильнее крика. — Катюша. Скальпель номер пятнадцать. Пинцет. И самый тонкий шелк, что у нас есть.
— Альфонсо Исаевич, но по протоколу горздрава… — попытался возмутиться анестезиолог.
— По протоколу вы сейчас следите за давлением и не дышите мне под руку, — ледяным тоном отрезал Змий. — Скальпель.
Холодная рифленая рукоятка легла в его ладонь. Ал склонился над столом.
С этой секунды время в операционной остановилось. Осталось только мерное шипение кислородного баллона и короткие, рубленые команды хирурга.
Ал работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. То, что советская медицина считала кровавой кашей, не подлежащей восстановлению, его пальцы методично превращали обратно в сложный анатомический механизм. Он не резал — он раздвигал ткани с ювелирной точностью, находя в этом месиве уцелевшие пучки нервов и крошечные осколки гортанных хрящей.
Катенька не успевала моргать. Она подавала инструменты на чистой мышечной памяти, завороженно глядя, как длинные пальцы хирурга обычным, грубым зажимом составляют микроскопическую мозаику голосовых связок. Это противоречило всем законам хирургии, которым ее учили в медицинском училище.
— Отсос. Москит. Еще один, — Ал бросал слова не глядя, его фиалковые глаза потемнели от колоссального напряжения. На высоком лбу выступили крупные капли пота. Санитарка тут же промокнула их жесткой марлевой салфеткой, не смея издать ни звука.
— Давление девяносто на шестьдесят… держится, — в голосе старого анестезиолога прорезались нотки абсолютного, первобытного шока. Он смотрел на циферблаты приборов, не веря собственным глазам. — Кровопотеря останавливается.
— Игла. Шелк, — коротко скомандовал хирург.
Начался самый адский этап. Сшить разорванные голосовые связки так, чтобы на них не образовался грубый рубец, было практически невозможно без специальной оптики. Ал делал это вслепую, чувствуя натяжение нити подушечками пальцев сквозь тонкую резину перчаток. Каждое движение его кисти было выверено до доли миллиметра. Одно микроскопическое дрожание руки — и золотой голос филармонии превратится в хриплый, каркающий шепот инвалида.
Но руки Змия не дрожали. Они были идеальным, совершенным механизмом, безраздельно подчиненным стальной воле своего хозяина.
Спустя сорок минут непрерывного, изматывающего напряжения Ал сделал последний, закрепляющий узел и отложил иглодержатель. Металл со звонким стуком упал на лоток.
Хирург медленно выпрямился, разминая затекшие плечи.
В операционной висела звенящая, благоговейная тишина. Анатомия гортани была восстановлена с пугающей безупречностью. Кровотечение полностью прекратилось.
— Дышит сам. Связки целы, — глухо констатировал Ал, отступая от стола. Он стянул окровавленные перчатки и брезгливо бросил их в эмалированный таз. — Шейте кожу и фасции, Катерина. Косметическим швом, как я показывал. Пациент человек публичный, ему шрамы от уха до уха ни к чему.
— Сделаю, Альфонсо Исаевич, — голос медсестры дрожал от пережитого катарсиса, в глазах стояли слезы восхищения.
Семен Маркович смотрел на молодого хирурга так, словно перед ним только что расступилось Красное море. Старый врач стянул шапочку, обнажив лысину, покрытую испариной.
— Вы… вы ведь понимаете, что это невозможно? То, что вы сейчас сделали руками… об этом диссертации в Академии наук писать надо.
— Пишите, Семен Маркович, дарю тему, — Ал криво, устало усмехнулся, уже направляясь к массивным дверям. Его глаза лихорадочно блестели — первая победа над смертью в эту смену только разожгла его адреналиновый голод. — А мне некогда. Готовьте вторую операционную. У нас на очереди слесарь со стальным сюрпризом в груди. И велите санитарам шевелиться, его время уходит с каждой минутой.