Змий из 70х (СИ)

— Скажите ему, Томочка, что колдовство — это по части мракобесов и цыганок на вокзале. А у нас тут чистая наука и немного анатомической удачи.
Тамара подошла ближе, машинально поправляя и без того идеальную стопку историй болезней на столе.
— Как вы узнали про сердце? Ведь живот доскообразный был, классика язвенного прободения!
Длинные пальцы виртуозно крутанули химический карандаш, словно барабанную палочку.
  
— Пациенты и их родственники часто ошибаются, Тамара Петровна. А вот пульс и вены на шее не врут никогда. Кстати, о прекрасном… Вы сегодня совершенно ослепительны. Этот строгий медицинский чепец невероятно подчеркивает цвет ваших глаз.
Щеки старшей медсестры мгновенно залил густой, девичий румянец. Вся партийная строгость улетучилась, уступив место смущенной женственности. Перед этим заморским обаянием пасовали даже самые стойкие комсомолки.
— Скажете тоже, Альфонсо Исаевич! Засмущаете старую работницу, — она махнула рукой, пряча улыбку.
— Какие ваши годы, королева? — бархатный голос обволакивал, заставляя забыть о субординации. — Лучше скажите, что у нас сегодня по плану в отделении? Нужно же мне знать, с какими ветряными мельницами предстоит сражаться до вечера.
Медсестра с усилием вернулась в рабочее русло, хотя румянец никуда не делся.
— Обход через двадцать минут. В третьей палате тот самый цеховик, Смирнов. Требует выписать, буянит, грозится жалобами в горком партии. А в пятой — девочка, студентка из текстильного. Аппендицит с перитонитом. Температурит третьи сутки, бредит.
Брови сошлись на переносице. Игривый тон исчез без следа, уступив место холодной сосредоточенности профессионала.
— Студентка? Что колем?
— Пенициллин, как положено по инструкции. Но толку мало.
— Разумеется, мало. Флора уже давно резистентна, — вырвалось само собой словечко из будущего, но Тамара лишь удивленно моргнула, не переспрашивая. — Ладно, разберемся. А цеховик пусть ждет. Горком подождет тем более.
Остатки чая исчезли в один глоток. Белый халат эффектно взметнулся, когда хирург стремительно поднялся из-за стола.
Светлый коридор хирургии жил своей размеренной жизнью. Специфический запах кварца смешивался с ароматом манной каши, доносившимся из буфета.
Третья палата встретила духотой и недовольным бурчанием. На койке у окна, обложившись свежими номерами газеты «Правда», восседал тучный мужчина с багровым лицом — тот самый теневой делец советского разлива, привыкший решать любые вопросы дефицитным коньяком и связями.
— Змиенко! Наконец-то! — рявкнул пациент, отбрасывая прессу. — Выписывай меня! У меня план горит, поставки стоят, а я тут на казенных харчах бока отлеживаю!
Шаги прозвучали мягко, но веско. Взгляд необычных глаз придавил цеховика к подушке похлеще свинцовой плиты.
— План у вас, гражданин Смирнов, может, и горит, — голос звучал обманчиво ласково. — А вот швы на вашем желчном пузыре еще даже не думали срастаться. Если я вас сейчас выпишу, вы до своего цеха не доедете — разойдетесь по швам прямо на заднем сиденье такси. И тогда план будет гореть уже у патологоанатома.
Смирнов поперхнулся воздухом, багровея еще сильнее.
— Да ты знаешь, кому я звонить буду⁈ Я тебя в порошок сотру!
— Звоните хоть генеральному секретарю, — изящные пальцы хладнокровно легли на запястье пациента, проверяя пульс. — Но пока вы находитесь в моем отделении, вы будете лежать, кушать протертые супчики и слушать радио «Маяк». Иначе я лично привяжу вас к кровати бинтами. Вопросы имеются?
Цеховик сдулся, словно проколотый воздушный шар. С этим заморским пижоном привычные методы запугивания не работали от слова совсем. В спокойном тоне врача читалась такая абсолютная власть над ситуацией, что спорить резко расхотелось.
— Вот и славно, — ослепительная улыбка вновь вернулась на лицо. — Завтра посмотрим повязку. Отдыхайте.
Следующей была пятая палата. Здесь пахло настоящей, тяжелой болезнью — тревожно и кисло. На дальней койке лежала худенькая девушка. Бледная кожа сливалась с казенной наволочкой, разметавшиеся русые волосы намокли от пота.
Шаг замедлился. Вся бравада, ирония и маска трикстера остались за порогом. Здесь не было места шуткам.
Пальцы бережно, почти невесомо коснулись горячего лба. Девушка приоткрыла мутные, лихорадочно блестящие глаза.
— Доктор… мне так холодно, — прошептала она потрескавшимися губами.
Взгляд скользнул по температурному листу, закрепленному в изножье кровати. Тридцать девять и восемь. Пенициллин не работает, сепсис набирает обороты, пожирая молодой организм. В двадцать первом веке ее бы уже заливали мощнейшими антибиотиками широкого спектра. Здесь оставалось уповать на чудо. Или на наглость.
— Томочка, — голос прозвучал тихо, но с такой сталью, что старшая медсестра мгновенно вытянулась по струнке. — Мне нужен импортный антибиотик. Тот самый, из резерва главврача, что привезли по спецраспределению для номенклатуры.
Тамара побледнела так, что стала похожа на свой собственный халат.
— Альфонсо Исаевич… Да за это под суд отдадут! Ключи у главного в сейфе, выдают только по звонку сверху!
Фиалковые глаза неотрывно смотрели на бледное лицо студентки, пока в голове стремительно созревал план — дерзкий, незаконный и абсолютно в духе лучшего афериста.
— Суд — это потом. А пока, Тамара Петровна, найдите мне чистый спирт, коробку самых лучших конфет, какие есть в заначках отделения, и узнайте, на месте ли заведующий аптекой. Кажется, пришло время немного поиграть в дипломатию и вспомнить папины гены.
Тамара Петровна вернулась невероятно быстро. На дне глубокого кармана ее халата призывно звякнуло стекло, а в руках обнаружилась чуть помятая, но совершенно нетронутая коробка конфет «Грильяж». Для больничных реалий семидесятого года — валюта, по силе равная золотому запасу страны.
— Заведующая аптекой на месте, — шепотом доложила старшая медсестра, нервно оглядываясь на дверь ординаторской. — Маргарита Львовна сегодня не в духе. У нее с утра комиссия из горздрава кровь пила по поводу перерасхода марли.
— Идеально. Женщина в состоянии стресса нуждается в утешении, а не в протоколах, — коробка конфет изящно перекочевала в руки хирурга. — Ждите здесь, Томочка. И приготовьте систему для капельницы. Как только я вернусь, будем спасать нашу текстильщицу.
Путь на первый этаж, в святая святых больничного снабжения, занял ровно две минуты. Тяжелая дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» поддалась с тихим скрипом.
Внутри царил полумрак, густо пахнущий камфорой, сушеными травами и какой-то химической кислятиной. За массивным дубовым барьером возвышалась Маргарита Львовна — дама монументальная, с непреклонным профилем римского патриция и сложной, залакированной до каменного состояния прической на голове. Она сурово сводила дебет с кредитом в толстой амбарной книге, яростно щелкая костяшками деревянных счетов.
— Маргарита Львовна, царица фармакологии и владычица пилюль, — бархатный голос разорвал скрип счетов. — Мое почтение вашей невероятной работоспособности.
Заведующая подняла взгляд поверх роговых очков. Суровые морщины вокруг рта стали еще глубже.
— Змиенко, идите лесом со своими комплиментами, — отрезала она, хотя в голосе не было настоящей злости. — У меня недостача по спирту и избыток по аспирину. Что надо? Плановая выдача медикаментов была вчера.
Вместо ответа на стойку плавно легла коробка «Грильяжа», а следом за ней, с приятным глухим стуком, приземлился пузатый флакон чистейшего медицинского ректификата, добытый верной Тамарой.
Брови Маргариты Львовны поползли вверх, угрожая разрушить лаковую конструкцию на голове.
  
— Это что за фокусы, Альфонсо Исаевич? Решили меня подкупить больничным же спиртом?
— Ни в коем случае, душа моя, — локти вальяжно оперлись о барьер, а расстояние между лицами сократилось до интимного шепота. — Это скромная компенсация за те нервы, которые вам сегодня вытрепали бюрократы. Вы — сердце этой больницы. Если сердце остановится от стресса, мы тут все вымрем от дизентерии. А спирт… спирт пойдет на покрытие той самой недостачи, чтобы комиссия подавилась своими отчетами.