Змий из 70х (СИ)

Москва за окном такси была пуста и гулка. Машина быстро домчала его до тихого переулка на Ордынке.
Дверь квартиры Леры открылась без скрипа — он давно сделал себе дубликат ключа. Внутри пахло свежестью, жасмином и той пронзительной, щемящей нежностью, ради которой он приехал сюда в четыре часа утра.
Лунный свет падал на паркет, освещая тонкую фигурку у окна. Лера не спала. Она стояла босиком, накинув поверх легкой ночной сорочки пушистую шаль, и смотрела на спящий город. Балерина обернулась на тихий звук его шагов, и ее темные глаза мгновенно безошибочно прочитали все по его лицу. Никаких вопросов, никаких упреков. Только тихое, прерывистое дыхание.
  
— Я почувствовала, — ее голос дрогнул, когда она шагнула к нему навстречу, словно хрупкая фарфоровая статуэтка. — Ты пришел попрощаться.
— Система не прощает гениальности, душа моя. А Гавана не терпит отказов, — Альфонсо мягко, невероятно бережно привлек ее к себе.
Контраст с тем, что происходило пару часов назад, был колоссальным. Если с Викторией это был пожар и животная страсть, то здесь, в объятиях Леры, заморский трикстер находил абсолютный покой. Он зарылся лицом в ее пахнущие жасмином волосы, слушая, как гулко бьется ее сердце.
Лера подняла голову. В ее глазах блестели невыплаканные слезы, но она упрямо, гордо вздернула подбородок. Ее холодные пальцы коснулись его щеки, очерчивая линию скулы.
— Куба — это так далеко, Ал. Говорят, оттуда не возвращаются прежними.
— Я никогда не был прежним, Лера. И я всегда возвращаюсь за тем, что принадлежит мне, — бархатный баритон прозвучал твердо, как клятва.
Он наклонился, накрывая ее губы невероятно нежным, глубоким поцелуем. В нем была вся горечь предстоящей разлуки, вся нежность, на которую только был способен этот циничный хирург, и молчаливое обещание, что это еще не конец их истории. Лера ответила со всей искренностью своей светлой души, прижимаясь к нему так крепко, словно хотела слиться с ним воедино, спрятать его от всего мира и от надвигающегося рассвета.
В прихожей тихо тикали старые ходики, отмеряя последние минуты его пребывания в Москве. У подъезда уже наверняка ждала правительственная машина, готовая умчать его в аэропорт, навстречу тропическому зною, политическим интригам и новым операциям под палящим кубинским солнцем.
Рассвет над Москвой выдался тяжелым, свинцовым. Город неохотно выныривал из стылого утреннего тумана, провожая своего самого дерзкого хирурга мелким, колючим дождем. Черная правительственная «Волга», присланная за ним ровно в шесть утра, скользила по пустынному Ленинскому проспекту, шурша шинами по мокрому асфальту.
В салоне пахло холодной кожей и дешевым табаком водителя. Альфонсо сидел на заднем сиденье, откинув голову и прикрыв глаза. На губах все еще чудился вкус жасмина и солоноватых слез Леры, а в груди ворочалась непривычная, тягучая тоска. Он привык играть чужими жизнями и переписывать правила, но сейчас огромная, безликая машина государственного аппарата просто взяла его за шкирку и переставила на другую клетку шахматной доски. И от этого стального, невидимого хвата веяло холодом.
Аэропорт Внуково встретил их гулом турбин и промозглым ветром, гуляющим по огромному бетонному полю правительственного сектора. Здесь не было суеты обычных пассажиров, плачущих детей в очередях или суматошных носильщиков с чемоданами. Только строгая геометрия мокрого бетона, люди в одинаковых плащах и давящая, почти звенящая секретность.
Хирург вышел из машины, ежась от сырого порыва ветра. Тяжелый кожаный дипломат с инструментами привычно оттянул руку — единственное, что связывало его с прежней абсолютной уверенностью.
Вдалеке, сквозь пелену серой мороси, высился серебристый, стремительный силуэт Ил-62. Самолет казался огромным спящим зверем, готовым в любую секунду сорваться с цепи и пронзить низкие облака. Путь до трапа казался бесконечно долгим. Пахло дождем и едким авиационным керосином — концентрированным запахом разлуки и неизбежности.
У самых ступеней высокого металлического трапа, сливаясь с серым небом, стоял человек. Тот самый, в неприметном костюме, чей тяжелый взгляд Альфонсо поймал ночью возле Большого театра. Воротник его плаща был поднят, а в руках он меланхолично крутил незажженную сигарету.
— Альфонсо Исаевич, — голос куратора из Комитета звучал негромко, но без труда перекрывал гул далеких двигателей. — Доброго пути.
Заморский принц остановился, смерив собеседника холодным, оценивающим взглядом. Маска уставшего романтика моментально слетела, уступив место собранному, опасному трикстеру, который не привык кланяться даже перед всесильной Конторой.
— Неужели ради того, чтобы пожелать мне счастливого полета, стоило мокнуть под дождем? — бархатный баритон хирурга прозвучал с легкой, издевательской хрипотцой.
— Система умеет ценить тех, кто совершает для нее чудеса на операционном столе, — человек в сером шагнул чуть ближе. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. — Родина дает вам шанс проявить себя на Острове Свободы, товарищ Змиенко. Лечите кубинских товарищей. И помните… мы умеем быть благодарными, но у нас очень хорошая память. Мы ценим ваш талант, однако не потерпим импровизаций не по протоколу вдали от дома. Ваш отец — важная фигура, но даже дипломатический статус имеет свои границы.
— Передайте тем, кто держит поводок, что я оперирую людей, а не играю в политику, — Альфонсо чуть склонил голову набок, криво усмехнувшись. — А за мои инструменты и руки можете не волноваться. Они не подводят.
Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и уверенно поставил ногу на первую ступень ребристого трапа. Ветер агрессивно трепал полы его пальто и путал светлые волосы. На самом верху, у открытого люка, Альфонсо на секунду остановился. Он бросил последний взгляд на окутанную серой дымкой столицу, где остались две потрясающие женщины, карьера гения и укрощенная им бюрократия.
С тяжелым выдохом он перешагнул порог самолета. Герметичная дверь захлопнулась, отрезая его от холодной Москвы. Впереди была многочасовая пустота полета и душный, пропитанный ромом и надвигающейся бурей воздух Гаваны.
 Глава 7 
Тяжелый серебристый «Ил-шестьдесят два» с глухим ревом пробил толщу свинцовых московских туч.
Самолет вырвался на оперативный простор, оставляя позади стылую весну и серую морось.
В иллюминатор немедленно ударило слепящее, нездешнее солнце. Небо на десятикилометровой высоте потеряло привычную блеклость. Оно стало пронзительно-синим, почти кобальтовым. Пугающе чистым и бесконечным.
Салон правительственного борта разительно отличался от шумных гражданских рейсов. Никакой суеты. Никаких плачущих детей в проходах.
Только глубокие кресла, запах дорогой полироли от деревянных панелей и ровный, убаюкивающий гул четырех турбин.
Альфонсо вытянул длинные ноги, позволяя напряженным мышцам наконец-то расслабиться. Бессонная, полная страсти и прощаний ночь брала свое.
Бесшумной тенью скользнула стюардесса. На откидной столик опустился тяжелый серебряный подстаканник с гербом. Крепкий, обжигающий чай.
Хирург кивнул, благодаря девушку, и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой потертый томик.
Катулл.
Альфонсо любил этот мертвый, математически выверенный язык римских патрициев. Он медленно перелистывал тонкие, пожелтевшие страницы.
Чеканный ритм древних строк о любви, ненависти и неизбежной смерти. В этих античных строфах, которые он привычно переводил в уме, было куда больше искренней, пульсирующей жизни, чем в передовицах свежих советских газет.
  
Римский поэт препарировал человеческие страсти с той же безжалостной, холодной точностью, с какой сам Альфонсо вскрывал грудные клетки под светом бестеневых ламп.
Часы полета растянулись в тягучую, спокойную медитацию.
За толстым стеклом иллюминатора синева начала густеть, наливаясь тяжелыми, закатными красками. Тональность турбин неуловимо изменилась.