Змий из 70х (СИ)

— Людочка, мой дипломат на стол. Быстро! — скомандовал Альфонсо, на ходу срывая пиджак и бросая его на стул.
Щелкнули тугие замки. В тусклом свете советской операционной хищно и надменно блеснула первоклассная золингеновская сталь, извлеченная из тайника. Медсестра охнула, увидев невиданные ранее матовые инструменты, но хирург уже не обращал на нее внимания. Он мгновенно вошел в свой рабочий транс — то состояние абсолютной, ледяной концентрации, где не существовало ни бюрократии, ни международных скандалов. Только разорванный сосуд и часы, отсчитывающие секунды до смерти.
  
Мыльная пена полетела в раковину. Сухой, резкий щелчок натягиваемых резиновых перчаток прозвучал в звенящей тишине как выстрел.
— Михалыч, что по давлению? — бросил Альфонсо, занимая место у изголовья стола.
— Шестьдесят на сорок. Падает! — мрачно, как гробовщик, отозвался из-за громоздких мониторов старый анестезиолог. — Крови в брюхе — хоть ведрами черпай. Исаевич, мы француза не вытянем, это труп! Там разрыв аневризмы!
— Трупы лежат в подвале, а этот месье пока еще мой гость. Скальпель! Широкий разрез, от мечевидного отростка до лобка. Поехали!
Сталь с идеальной балансировкой вошла в плоть как в теплое масло. Альфонсо работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. В семидесятом году расслаивающаяся аневризма аорты считалась стопроцентным приговором. Без аппарата искусственного кровообращения, без современных синтетических протезов это была даже не лотерея — это была попытка голыми руками удержать рухнувший мост.
Вскрытая брюшная полость оказалась залита кровью. Мощный фонтан алого цвета ударил прямо в грудь хирурга, мгновенно пропитав белоснежный халат, но длинные пальцы «пианиста» уже нырнули в это пульсирующее месиво. Он действовал вслепую, на одних рефлексах и гениальной интуиции, которую нельзя было выучить ни по одному советскому учебнику.
— Зажим! Еще один! Давай сюда этот немецкий, с длинными браншами! — голос хирурга хлестал как кнут, перекрывая гул кислородной аппаратуры.
Пальцы безошибочно нащупали пульсирующую, разорванную трубку главной артерии. Зажим лязгнул выше разрыва, затем второй — ниже. Кровотечение из магистрали остановилось, но теперь запустился другой таймер. Органы без притока крови начнут неминуемо отмирать через считанные минуты.
— Люда, отсос на максимум! Убирай озеро! Давай тонкий шелк. Тот самый, из чемодана. Атравматику!
Тончайшая игла замелькала в воздухе с неуловимой скоростью. Альфонсо сшивал расползающиеся края разорванной аорты, формируя сложнейший непрерывный шов. Каждое движение кисти было выверено до доли миллиметра. Никакой суеты, никакой дрожи. Это был высший пилотаж сосудистой хирургии, искусство, недоступное пониманию присутствующих в зале врачей. Они лишь завороженно смотрели, как важный иностранец, который по всем законам медицины должен был умереть десять минут назад, все еще цепляется за жизнь исключительно благодаря этим изящным рукам.
— Михалыч!
— Держу! Давление сорок! Сердце сбоит, Исаевич! Фибрилляция на подходе!
— Отменяется. Я закончил, — Альфонсо резко затянул последний хирургический узел и бросил инструмент в эмалированный таз. Звон металла прозвучал оглушительно. — Снимаю зажимы. Пускай кровоток.
Секунда, показавшаяся вечной. Тишину операционной нарушал лишь прерывистый, жалобный писк кардиомонитора. Хирург, не моргая, смотрел на зашитую аорту. Шов держал идеально. Ни единой капли крови не просочилось сквозь шелк. Крупный сосуд вновь наполнился жизнью, пульсируя ровно и мощно, разгоняя кровь по умирающему телу.
— Семьдесят на пятьдесят… Девяносто на шестьдесят! — голос Михалыча дрогнул от абсолютного, мистического неверия. — Растет! Давление пошло вверх! Исаевич… ты что, с дьяволом договор подписал в ординаторской?
Альфонсо тяжело, с хрипом выдохнул. Бешеный адреналин начал стремительно отпускать, оставляя после себя знакомую свинцовую усталость и рубашку, насквозь мокрую от ледяного пота. Он поднял взгляд на ошеломленную, бледную Людочку, чьи глаза над медицинской маской напоминали два блюдца.
— Договор был только на поставку хороших скальпелей, Михалыч, — хирург устало и криво усмехнулся, стягивая с рук окровавленные резиновые перчатки. — Людочка, закрывайте пациента послойно. И проследи, чтобы мой чемоданчик никто пальцем не тронул. А я пойду обрадую Николая Ивановича, пока у него не случился обширный инфаркт от страха перед французским посольством.
Тяжелые створки операционной распахнулись, выпустив в коридор едкий запах крови, спирта и озона от кварцевых ламп. Альфонсо шагнул за порог, на ходу стягивая с лица влажную от пота маску. Его хирургический костюм был щедро залит алым, но осанка оставалась безупречно прямой, а во взгляде читалось то самое ледяное, дьявольское превосходство хищника, только что завалившего самую крупную дичь.
В коридоре царила гробовая тишина. Заведующий отделением Николай Иванович, привалившись к крашеной стене, казался белее собственного халата. Рядом переминался с ноги на ногу главврач больницы, а чуть поодаль замерли несколько мужчин в одинаковых строгих костюмах, от которых за версту веяло Лубянкой.
— Ну? — севшим, срывающимся голосом выдавил главврач, комкая в руках платок. — Альфонсо Исаевич… не томите.
— Можете отменять Третью мировую и телеграммы соболезнования в Париж, — бархатный баритон хирурга разрезал звенящее напряжение коридора. Альфонсо небрежно бросил маску в урну. — Аорта зашита. Давление стабилизировано. Ваш месье Дюпон сейчас спит сном младенца и через пару недель сможет снова наслаждаться круассанами.
Коридор синхронно, с шумом выдохнул. Николай Иванович сполз по стене, схватившись за сердце, но на его лице блуждала совершенно блаженная улыбка спасенного от расстрела человека. Люди в штатском переглянулись, и один из них, коротко кивнув хирургу с нескрываемым уважением, стремительно зашагал к лестнице — докладывать наверх.
Спустя пятнадцать минут кабинет главного врача, обшитый тяжелыми дубовыми панелями, превратился в филиал французского посольства.
Портрет генсека со стены строго взирал на то, как на стол, покрытый зеленым сукном, главврач лично, дрожащими от пережитого стресса руками, выставил пузатую бутылку коллекционного коньяка «Камю» и два пузатых хрустальных бокала. О партийной дисциплине и сухом законе на рабочих местах сегодня никто не вспоминал.
— Змиенко, вы… вы не просто врач. Вы кудесник! — главврач плеснул янтарную жидкость в бокалы, щедро расплескав пару капель на сукно. — Вы спасли престиж всей советской медицины! Если бы француз умер на нашем столе… страшно представить, какие полетели бы головы!
Альфонсо вальяжно расположился в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Он уже успел принять душ, переодеться в чистую рубашку, и сейчас выглядел не как уставший советский хирург, а как настоящий заморский принц, принимающий заслуженную дань.
Хрусталь мелодично звякнул. Коньяк обжег горло роскошным, густым теплом, окончательно смывая привкус адреналина.
— Искусство требует жертв, Аркадий Борисович. Но, к счастью, сегодня обошлось без них, — хирург чуть улыбнулся, наслаждаясь послевкусием. — Надеюсь, теперь вопросы о моих хирургических методах, перерасходе шелка и содержимом моего личного шкафчика сняты с повестки дня? А то у Петра Сергеевича, кажется, были ко мне партийные претензии.
Главврач побагровел и махнул рукой так резко, словно отгонял назойливую муху.
— Забудьте про этого идиота! Я лично порву любую его докладную! Альфонсо Исаевич, с этой минуты в моем распоряжении вы — неприкосновенная фигура. Оперируйте так, как считаете нужным. Любые медикаменты, любой шелк — фонды будут открыты! Ваша золотая голова и эти руки стоят больше, чем вся наша бюрократия!
  
Триумф был абсолютным, сладким и пьянящим. Система прогнулась под его талантом, признав поражение перед чистым гением. Альфонсо чуть прикрыл глаза, собираясь сделать еще один глоток превосходного французского коньяка и мысленно возвращаясь к прерванному эксклюзивному показу черного кружева в ординаторской.