Змий из 70х (СИ)

— Ал… — ее руки лихорадочно вцепились в темные лацканы его пиджака, притягивая мужчину к себе.
Он ответил на поцелуй властно, глубоко и жадно, стирая грань между официальным триумфом на сцене и этой интимной, пропитанной страстью комнатой. Корсет балетной пачки жалобно скрипнул под его крепкой хваткой. Одно уверенное движение — и он легко поднял Леру со стула, усаживая ее прямо на туалетный столик и бесцеремонно сдвигая в сторону коробки с пудрой и театральные программки.
  
Девушка обхватила его талию стройными ногами. Ее губы отвечали с той же отчаянной, первобытной жаждой, которую она только что демонстрировала тысячам зрителей, но теперь этот огонь был направлен лишь на него одного. Пальцы балерины путались в его платиновых волосах, пока его ладони по-хозяйски, с уверенной силой скользили по ее бедрам и талии, заставляя девушку тихо, несдерживаемо стонать прямо ему в губы. Огромное зеркало, окруженное яркими лампами, безмолвно отражало этот раскаленный добела танец двух тел, которым было абсолютно плевать, что всего в паре метров от них, за тонкой дверью, снуют костюмеры и дежурит строгая театральная администрация.
Служебный вход Большого театра дышал весенней ночной прохладой. После удушливой, пропитанной адреналином и страстью атмосферы гримерки свежий московский воздух казался невероятно легким. Улица была почти пуста — лишь тускло мерцали редкие фонари, выхватывая из темноты блестящий после недавнего поливального трактора асфальт.
Лера, смыв сценический грим и переодевшись в простое, но элегантное кашемировое пальто, уютно куталась в воротник. Ее рука привычно и доверчиво лежала на сгибе локтя Альфонсо. От балерины пахло свежестью, дорогой пудрой и той неповторимой, сводящей с ума женственностью, которая принадлежала теперь только ему.
— Знаешь, после таких спектаклей и того, что было после… — Лера тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к ткани его смокинга. — Мне кажется, я завтра не смогу даже встать к станку. Ты совершенно невыносим, Ал.
— Я просто забочусь о тонусе твоих мышц, душа моя. Исключительно с медицинской точки зрения, — бархатный баритон хирурга звучал расслабленно и мягко. Он поймал проезжающее мимо такси небрежным, хозяйским взмахом руки. Автомобиль с шашечками послушно затормозил у тротуара.
Альфонсо галантно распахнул дверцу перед девушкой, и в этот самый момент его натренированный, цепкий взгляд уловил движение на противоположной стороне узкого переулка.
Там, в густой тени раскидистого старого вяза, сливаясь с темнотой, стояла неприметная серая «Волга». Фары были погашены, но хирург безошибочно расслышал ровное, тихое урчание работающего на холостых оборотах двигателя. Стекло со стороны водителя было наполовину опущено.
Во мраке салона ярко, словно крошечный маяк, вспыхнул рубиновый огонек сигареты. На какую-то долю секунды тусклый свет выхватил из темноты профиль человека за рулем. Обычное, абсолютно незапоминающееся лицо. Серый костюм, серая шляпа, надвинутая на лоб. Но взгляд, направленный прямо на Альфонсо, был тяжелым, холодным и профессионально оценивающим. Так мясник смотрит на тушу, а следователь — на подозреваемого.
Этот человек не был сумасшедшим поклонником примы Большого театра. Он ждал именно заморского принца. И он хотел, чтобы тот знал: за ним наблюдают.
Трикстер внутри Альфонсо радостно подобрался, предвкушая опасную игру, но на лице хирурга не дрогнул ни один мускул. Он не отвел глаз, выдержав этот свинцовый взгляд с вальяжным, аристократичным равнодушием, а затем плавно повернулся к такси.
— Ал? Ты чего замер? — Лера, уже устроившаяся на заднем сиденье, вопросительно посмотрела на него снизу вверх. Ее тонкие пальцы потянулись к его руке.
— Ничего, любовь моя. Просто наслаждаюсь московской ночью, — хирург одарил ее теплой, безупречной улыбкой, в которой не было ни капли тревоги. Он сел рядом с ней и захлопнул дверцу. — Шеф, на Котельническую набережную. И можно без спешки.
Такси мягко тронулось с места. Альфонсо обнял Леру за плечи, привлекая к себе, и бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Серая «Волга» медленно, словно хищник, не желающий упускать добычу из виду, выкатилась из тени деревьев и плавно поплыла следом, держа безопасную, но совершенно очевидную дистанцию. Контора начала свою партию. Ну а мы насладимся минуткой милоты и романтики.
Утро в клинике началось отнюдь не с кофе. Точнее, Альфонсо планировал начать его с чашки крепкого эспрессо, но судьба в лице советской номенклатуры распорядилась иначе.
Когда хирург вальяжной походкой вошел в ординаторскую, там царил организованный хаос. Дверца его личного металлического шкафчика была распахнута настежь. Парторг Петр Сергеевич, пыхтя от усердия, рылся на полках, вываливая на казенный стол стопки чистых халатов и медицинские справочники. За его спиной, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое хмурых дружинников с красными повязками.
— Петр Сергеевич, — бархатный голос Альфонсо прозвучал обманчиво мягко, заставив парторга вздрогнуть и удариться макушкой о верхнюю полку. — Вы решили сменить квалификацию и податься в прачки? Или ищете запрещенную литературу среди трудов Пирогова?
Парторг побагровел, потирая ушибленную голову, но взгляд его горел торжеством человека, дорвавшегося до власти.
— А вы не паясничайте, Змиенко! Поступил анонимный сигнал! О хищении государственного имущества и использовании контрабандного оборудования! Мы проводим инвентаризацию вашего личного пространства. И, смею заметить, у вас тут есть запертый нижний ящик, ключа от которого я не наблюдаю! Извольте открыть, или мы взломаем его в присутствии понятых!
Внутри у Альфонсо похолодело, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. Тяжелый кожаный дипломат с золингеновской сталью, шелком и бутылкой виски лежал именно там. Замок был хлипким, дружинники вскроют его монтировкой за пару секунд. Это был грандиозный провал, грозящий не просто публичным скандалом, а серьезной статьей и крахом всей его новой жизни.
Парторг уже набрал в грудь воздуха, чтобы победно скомандовать ломать ящик, но в этот самый момент дверь ординаторской распахнулась.
На пороге стояла Виктория Дюшер.
В унылых, пропахших карболкой стенах советской больницы она смотрелась как ожившая, невероятно соблазнительная иллюстрация из западного журнала мод. На ней был безупречно скроенный кремовый брючный костюм, облегающий ее точеную фигуру так откровенно, что у дружинников синхронно отвисли челюсти. Зеленые глаза метали молнии, а дорогие терпкие духи мгновенно вытеснили запах больницы.
— Боже мой, что за пещерное варварство! — звонкий, возмущенный голос блондинки заполнил помещение. Она стремительно, покачивая бедрами, шагнула прямо к остолбеневшему парторгу. — Вы здесь лечите людей или устраиваете обыски, как в тридцать седьмом?
— Гражданочка, вы кто такая? Посторонним в ординаторскую нельзя! — попытался возмутиться Петр Сергеевич, но его голос предательски дал петуха под испепеляющим взглядом Вики. Вырез ее пиджака был слишком глубоким для того, чтобы парторг мог связно мыслить.
  
— Я — Виктория Дюшер, Министерство иностранных дел, — она надменно вздернула подбородок, блефуя с таким грациозным, звенящим нахальством, что Альфонсо мысленно ей зааплодировал. — И я пришла к своему лечащему врачу, Альфонсо Исаевичу, с острой болью, а застаю здесь какую-то местечковую инквизицию! Вы вообще понимаете, чей покой вы нарушаете? Мой супруг из дипломатического корпуса завтра же доложит министру о том, какой бардак творится в Первой Градской!
Слово «министр», подкрепленное ослепительной красотой и ледяным тоном, подействовало на парторга как парализующий яд. Он побледнел, заморгал и начал невнятно оправдываться, пытаясь объяснить женщине из высших сфер суть партийного контроля. Дружинники вообще вжались в стену, поедая Вику глазами и совершенно забыв про свои обязанности.