Царь нигилистов 7 (СИ)
— Разумеется. Оказывал услуги нескольким Иркутским золотопромышленникам.
— Чем больше я с вами общаюсь, тем больше ценного в вас нахожу. А в патентном праве?
— Оно у нас не очень разработано, так что не идеально. Но могу изучить.
— Мне кажется, американское надо взять за основу. Патентное бюро у нас уже есть: папа́ не сразу, но со мной согласился. И надо переходить от привилегий именно к патентам, авторскому праву.
— Вы законопроект хотите? — поинтересовался Петрашевский.
— Да, но это не срочно. На первое время проблема решена.
— А почему вы говорили, что всё это будет трудно согласовать с государем. Он ведь знает о ваших планах?
— Об этих знает, Михаил Васильевич. Речь о другом. У меня возникла ещё одна идея относительно вашей службы. Вы, как я понял неплохо разбираетесь в различных общественно-политических учениях, особенно французских. Мне кажется, для меня тоже будет небесполезно научиться в них разбираться. Тот же Оуэн, Мор, которого я считаю святым…
— Я понял, — усмехнулся Петрашевский. — Вы хотите, чтобы я прочитал вам об этом лекцию?
— Курс лекций. Их же много, они разные. И думаю, сейчас новые теории появились. Особенно, в Германии. Мой пророческий дар подсказывает мне, что надо обратить внимание на Германию. И на переводы на английский.
— Вы имеете в виду те книги, которые у вас изъяли в прошлом году, как вся Россия болтает?
— И их тоже. И это будет трудно согласовать с папа́. Но попробую. Какой гонорар в час вас бы устроил?
— Я обдумаю, — уклончиво ответил собеседник.
— Я тоже наведу справки, спрошу, сколько историку Соловьёву платят.
Петрашевский посмотрел с интересом и некоторым удивлением.
— Я тоже поинтересуюсь средними гонорарами петербургских частных учителей.
— У вас не может быть среднего гонорара, поскольку курс эксклюзивный, — заметил Саша. — Но по ставке Соловьёва я, видимо, не смогу заплатить.
— Мне кажется стоит сначала согласовать с императором.
— Договорились, — кивнул Саша — Это моя задача.
— Есть одна проблема, — сказал Петрашевский. — У меня были все эти книги в библиотеке, но их конфисковали в 1849-м и по большей части уничтожили…
— Они сжигали книги?
— К сожалению, да. Там были сотни томов: философия, экономика, история… Франции. И… Североамериканских штатов. И… церкви. Книги полезнее лекций. Я начал собирать библиотеку ещё студентом, потом, когда я работал переводчиком в Министерстве Иностранных дел, мне приходилось по долгу службы участвовать в описи имущества умерших иностранцев. Далеко не все издания интересовали наследников, так что их можно было совершенно законно забрать или выкупить дёшево. Позже мы организовали библиотеку вскладчину и выписывали книги из Лейпцига. Не осталось ничего! Разве что где-то рассеянные тома у частных лиц.
— Сделайте список. Восстановим вашу библиотеку. Что-то могло сохраниться в архивах Третьего Отделения.
— Там были авторы, к сочинениям которых вы относитесь столь скептически.
— Конечно. Но это не значит, что у них вовсе нет здравых идей.
Петрашевский кивнул и что-то написал в свой листочек.
— И последнее, — сказал Саша. — У вас сохранились контакты польских повстанцев, с которыми вы были на сибирской каторге?
— Я был не самым преданным их другом, но найду.
— Мне нужен преподаватель польского, достаточно красный для того, чтобы понимать стремления их оппозиции, и достаточно белый, чтобы я мог не опасаться удара кинжалом во время урока. Мне нужен не только учитель, но и связной.
Петрашевский задумался.
— Это не для Третьего Отделения, — сказал Саша. — А для того, чтобы понять, возможен ли компромисс.
— Я обдумаю, — кивнул гость.
— Сразу, на будущее. Если какое-то моё поручение противоречит вашим представлениям о чести, вы вольны отказаться. Я и не буду вам такого поручать. Мне нужны люди, убеждённые, верящие в правоту нашего дела.
— Речь о Польше? — проснулся Гогель, который до того не мог вставить ни слова.
— Да, я попросил Михаила Васильевича порекомендовать мне учителя польского языка.
— Думаю, что можно найти и не среди бывших польских мятежников.
— Я посоветуюсь с папа́, — сказал Саша. — Принципиальное согласие от него есть.
— Только с позволения государя, — отрезал Гогель.
— Конечно, конечно, — улыбнулся Саша.
Когда Петрашеский шёл к выходу, он всё-таки задал тот вопрос, которого Саша так боялся.
— А вы не знаете судьбу моего прошения в Сенат, Александр Александрович?
— Знаю, — вздохнул Саша. — Оно в Третьем Отделении. Да, разумеется, я сказал папа́, что Третье Отделение — не есть судебная инстанция. Постараюсь его оттуда вытащить. Только не всё сразу. Мне казалось, что важнее вытащить вас из Сибири.
Петрашевский поморщился и покачал головой.
— У нас вечно какое-то двоемыслие в России, — заметил Саша. — Мы говорим правильные слова и делаем прямо противоположное. Причём одновременно, и немало не смущаясь этим противоречием. Словно это тексты на разных страницах в одной книге. И они никак друг с другом не связаны. Перевернул страницу — и уже забыл, что написано на предыдущей.
— Надеюсь, что не вы.
— Не я. Я не верю в концепцию благодетельной лжи.
* * *Вечером Петрашевский пил чай в компании своего друга Достоевского и его жены Марии Дмитриевны.
— Да, Федя, ты прав, это необыкновенный юноша, — сказал он. — Никого из молодёжи Иркутска, даже близко нельзя поставить. А ведь те, кто там ходил за мною, считаясь моими учениками, были значительно старше. И он совершенно наш! Правда, скептичен по отношению к фурьеризму, но совсем не безнадёжен.
— Я тоже скептичен к Фурьеризму, — улыбнулся Достоевский. — все эти западные теории не имеют к нам никакого отношения. У нас в общине, в артели и круговой поруке давно уже существуют основы, куда более нормальные, чем в учениях и Сен-Симона, и Фурье, и их школы.
— Александр Александрович вообще ни в какую общественную собственность не верит, в том числе, в общину.
— Он не знает, — возразил Достоевский. — Но я тебе уже говорил, что жизнь в фаланстере представляется мне ужаснее и противнее всякой каторги.
— Ты тоже не знаешь, — насупился Петрашевский. — Князь ругает социализм и предлагает иногда вещи совершенно социалистические.
И он рассказал другу о концепции Безусловного Базового дохода.
— Как-то не верится в благотворность раздачи денег, — заметил Достоевский. — При нашем пьянстве и легкомыслии…
— Мне тоже кажется, что дать еду и одежду разумнее, — сказал Петрашевский. — Но не безнадёжен, нет. Подарил мне свои рукописи, пообещал восстановить библиотеку, возмущался сожжением книг.
— Будущее не предсказал?
— Нет. Но почему-то назвал святым Томаса Мора.
— Значит канонизируют, — сказал Фёдор Михайлович. — Он ни разу не ошибался. Мне пересказывал ненаписанные главы из моих воспоминаний о каторге и сказал одну странную вещь… но не будем об этом.
— Мне сказал, что стоит обратить внимание на немецкий социализм, — заметил Петрашевский.
— Обрати, — посоветовал Достоевский. — Там, наверное, что-то новое появилось.
— Разве что Карл Маркс. Но у него мало работ и он малоизвестен. Только «Нищета философии».
Петрашевский пожал плечами.
— Всё равно придётся с этим разбираться. Он попросил меня прочитать ему курс лекций по европейскому социализму.
— Не дадут.
— Думаю, он найдёт способ. Ты бы видел, как он водит за нос своего гувернёра!
— Значит, будет водить за нос тебя.
— Зачем? Я не собираюсь ограничивать его свободу.
— А личную судьбу он тебе не предсказал?
— Даже не пытался.
— Может, забыл. Ты у него спроси. Он разрешил писать?
— Даже просил об этом. Но по-английски.
После ужина Петрашевский написал полушутливое письмо:
'Ваше Императорское Высочество!
Достоевский от вас в восторге, но удивлён, что вы не стали предсказывать мою судьбу. Вы её не знаете? Он говорит, что вы никогда не ошибаетесь'.