Царь нигилистов 7 (СИ)
Ваш вел. кн. Александр Александрович'.
Саша разложил на столе карту. Злосчастного прелюбодея Завадского, сосланного в Олонецкую губернию, надо было прикреплять к Санкт-Петербургскому университету. Ну, это просто. И Саша написал похожее письмо Кавелину о Завадском. И попросил порекомендовать кого-то в Казанском университете, кто может поддержать идею.
Ибо остальные были сосланы в Вятку, Оренбург и Пермь. Подальше, конечно, чем от Купянска до Харькова, но заочка вообще штука тормозная. Ну, будут письма идти не неделю, а месяц.
Казанский университет обещал стать лидером заочного образования в Российской империи.
Саша взял обе телеграммы и отправился в Александровский дворец.
Телеграфист пробежал объёмистые послания глазами.
— А государь знает? — спросил он.
Глава 24
— Конечно, — с показным равнодушием ответил Саша. — Кто ещё мог заменить политическому преступнику Бекману Вологодскую губернию на Купянск?
Утром, когда все вещи были уже собраны, и Саша в сопровождении Гогеля собирался ехать в кадетский лагерь, к нему зашёл папа́.
Саша до сих пор делил одну комнату с Володькой, который отправлялся туда же со своим гувернёром Казнаковым.
Царь едва заметно кивнул Саше и обнял на прощание Володю.
— В добрый путь! Поезжайте!
Саша подхватил гитару и направился вслед за братом.
— А ты постой! — сказал царь.
И Саша вспомнил тот эпизод из «Семнадцати мгновений весны», где Мюллер говорит: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».
— Что это ещё за «заочное образование»? — поинтересовался папа́, когда Володька с Казнаковым вышли.
Быстро! Может быть стоило обычной почтой посылать? Хотя и письма перлюстрировались и перлюстрируются, и никто этого не отменял.
Саша объяснил про обучение по переписке.
— То есть я их наказал, а ты собираешься дать им возможность учиться в университетах? — спросил царь.
— У нас в России совершенно неадекватное отношение к высшему образованию, — заметил Саша. — Образование — не привилегия, а государственная необходимость. Осуждённым я бы не то что не перекрывал к нему доступ, а амнистировал за успешную сдачу экзаменов.
— Это совершенно ни в какие ворота!
— Почему? У нас лишние образованные люди? Настолько, что мы можем ими разбрасываться? У нас шесть университетов на семьдесят миллионов человек, а в Пруссии, например, девять на восемнадцать. И всеобщее начальное образование.
— Мы не Пруссия, — заметил царь.
— Так надо тянуться, — возразил Саша. — Я же не предлагаю французскую революционную систему перенимать. Пруссия — тоже неплохой образец. По крайней мере, в области образования.
— Я никогда не слышал, чтобы в Пруссии кто-то учился заочно, — возразил папа́.
— Ну, должны же мы быть хоть в чём-то впереди! Кстати, не только осуждённым может понадобиться. И для провинциальных чиновников — социальный лифт. Сдал университетский экзамен — плюс одна ступень в Табели о рангах. А, может, и не одна.
— Давай, ты свои проекты будешь сначала мне подавать…
— Ну, какой это проект, папа́? Одна голая идея! Что мне тебя дёргать на полуфабрикат? А если университеты этого не примут? Я решил сначала прозондировать почву. Но, если нужно написать проект, я напишу. Только в лагере у меня не будет печатной машинки.
— После напишешь, — смирился царь. — Когда вернёшься.
— Хорошо, — кивнул Саша. — Обязательно. По поводу Бекмана…
— Что ещё?
— У него в приговоре ссылка с употреблением на службу в уездных городах с бдительным надзором…
— Надзор не сниму! — отрезал папа́.
— Совершенно не в этом дело, — сказал Саша. — Честно говоря, мне тяжело это тебе говорить. Дело в том, что служба мелким чиновником предполагает общение с людьми, а он может быть заразен.
— Вы это не доказали.
— Доказали на морских свинках. А когда на людях подтвердится, будет поздно что-то делать.
— Экзамены в университете тоже предполагают общение с профессорами.
— Это не скоро. Я что-нибудь придумаю. А на службу он выйдет сразу по приезде в Купянск.
— Хорошо. Будет на дому документы переписывать.
Саша не был уверен, что туберкулёз не передаётся через документы, но пока решил, что добился всего, что мог.
По дороге в лагерь он думал о том, что такому активному человеку, как Бекман, вряд ли понравится сидеть дома и переписывать документы. Но приходилось выбирать. Жизни уездных чиновников и их просителей явно были важнее душевного состояния Якова Николаевича.
В карете с Сашей ехал неизменный Гогель и телохранитель Егор Иванович Лаврентьев.
Саша не чувствовал себя особенным интровертом, но иногда и ему хотелось остаться одному.
— Ну, что вас дёрнули, Егор Иванович! — занудствовал он дорогой. — Сидели бы дома, пили бы чай. А то и водочку с огурчиком. Там пост будет кадетский у моей палатки.
— Кадетам вашим годков-то по скольку? — поинтересовался унтер.
— Есть и по восемнадцать, — заметил Саша.
— Всё равно ребятня необстрелянная, — возразил Лаврентьев. — Даром, что господа.
— Совершенно верно, — согласился Гогель. — Никакого боевого опыта.
— Между прочим, будущие офицеры, — сказал Саша.
— Будущие! — повторил Гогель.
На посту у палатки обнаружился прошлогодний знакомый кадет Фаленберг, который исполнял «Трубача» на финальной пирушке.
Он вытянулся во фрунт и салютовал ружьём.
— Господи! Федя! — воскликнул Саша. — Как же я рад!
Федя просиял.
— Дай обнять-то тебя! — попросил Саша. — Вырос-то как!
Сын декабриста отставил оружие и обнял Сашу свободной рукой.
— Господин кадет! — возмутился Гогель. — Вы на посту!
— Григорий Фёдорович! — вздохнул Саша. — Ну, ей богу! У меня теперь Лаврентьев есть. Это Федя Фаленберг.
— Первый ученик? — спросил Гогель.
— Так точно! — отрапортовал Федя. — Первый ученик второго общего класса.
И для Саши шёпотом прибавил:
— Мы с Лёшей Куропаткиным чуть не подрались, чтобы тут постоять.
— Я вам подерусь! — неопределённо пригрозил Саша.
— Ну, как подрались… — поправился Фаленберг. — Я его по математике обошёл.
— По математике — это можно, — признал Саша. — Ну, удачной службы!
И пожал Фаленбергу руку.
Лавреньев занял пост у входа по другую сторону от кадета.
— Вы их не расхолаживайте, — посоветовал Гогель, когда они вошли в палатку.
— Если они готовы подраться за пост у моей палатки, я тут, как у Христа за пазухой, — заметил Саша. — А Федя — исключительно отважный парень, в случае чего собой закроет, я его с прошлого года знаю.
В палатке уже расположились Володька с Казнаковым.
Строевой подготовкой мучили дважды в день. Но можно было и поохотиться на мишени (Сашу расстраивало только отсутствие жестяных баночек, на которые охотиться интереснее), и пофехтовать на эспадронах, и посидеть у костра, и пошляться по ночному лесу.
Кажется, два года военных наук пошли впрок. В том смысле, что ружейные приёмы он уже знал и даже мог с горем пополам снять топографическую карту.
28 июня Константин Николаевич уплывал в Финляндию, так что Саша с Володей поехали с ним прощаться, и в лагерной службе образовался небольшой перерыв.
— Твои студенты уже в пути туда, куда предписано, — сказал по дороге папа́. — Бекман в — Купянск.
— Когда их увезли?
— Двадцать четвёртого. Так что в равелине пусто. Можешь идти слушать Штрауса.
— Прямо сегодня?
— Нет, после возвращения из лагеря.
Прощаясь, дядя Костя сказал:
— Ты знаешь, я попросил моего секретаря Головнина проверить твой рассказ о Резанове.
— И?
— Всё подтвердилось. Даже Кончита существовала. И замуж так и не вышла, а стала монахиней.
— О чём речь? — спросил царь?
— О Резанове, основателе Российско-Американской компании, — объяснил Константин Николаевич. — Сашка знал про него всё, что мы с трудом нашли в архивах: детали путешествия, обстоятельства смерти и даже планы жениться на дочке коменданта Сан-Франциско.