Царь нигилистов 7 (СИ)

— Только, если она будет объявлена правильно: «Людвиг ван Бетховен „К Элизе“».
— Но её нет среди произведений Бетховена, Ваше Императорское Высочество.
— Разве она не достойна его пера?
— Боле чем достойна! Если это действительно Бетховен, думаю, это одна из лучших его пьес! У меня есть идеи по аранжировке.
— Да? Супер!
— Только относительно соединения цвета и музыки я не вполне уверен, — задумчиво проговорил композитор. — Такие попытки были ещё в прошлом веке, но ничего не получилось.
  
— Технологии нужны, — сказал Саша. — Электрическое освещение. Мы тоже в этом году не сделаем. Не успеем. Как вам сама идея?
— Идея прекрасная. Думаю, будет очень красиво. Я наслышан о ваших удивительных изобретениях.
— Герр Штраус, а вы не хотите перейти в русское подданство? — поинтересовался Саша.
— Это очень неожиданный вопрос, — улыбнулся композитор.
— Понимаю, — сказал Саша. — У нас много недостатков. Холодно, бедно и несвободно. Зато душевно.
— У вас прекрасная страна! Я просто влюблён.
— Я бы мог попробовать выхлопотать для вас дворянство, — заметил Саша. — Я знаю, что на родине вы играли Марсельезу, но у нас эти феодальные представления, к сожалению, до сих пор играют не последнюю роль. Вы бы согласились стать русским дворянином?
Штраус задумался.
— Дворянство может дать только папа́, — вмешался Никса.
— Знаю, — кивнул Саша. — Если бы его мог дать ты, проблем бы было на порядок меньше. Папа́ я беру на себя.
— Наверное, да, — сказал Король вальсов, — только, если я смогу иногда возвращаться в родную Вену.
— Сейчас с этим просто, — заверил Саша. — Не то, что при дедушке. У меня к вам ещё один крайне нескромный вопрос. Если я лезу не в своё дело, можете меня обругать, я не обижусь.
— Что за вопрос? — спросил композитор.
— Ваша любовь к Ольге Смирнитской ещё жива?
— Да, — вздохнул гость, — моя любовь жива. Но её родители отказали мне прошлым летом.
— Знаю, — кивнул Саша. — Отвратительные ретрограды, оценивающие людей по их происхождению, а не по заслугам.
— Была ещё одна причина, — заметил Штраус. — Я болен… уместно ли мне говорить об этом?
— Разумеется, герр Штраус, — сказал Саша. — Что с вами?
— В марте прошлого года в «Шперле» должен был состояться бал-бенефис…
— «Шперле»? — переспросил Саша.
— «Шперль» — это бальный зал в пригороде Вены Леопольдштадте, — объяснил композитор, — там играл ещё мой отец.
— Вы превзойдёте своего отца, — заметил Саша. — И что случилось на балу?
— В том день должны были играть два оркестра: мой и моего брата Йозефа. Но я почувствовал себя дурно и не смог дирижировать. Ко мне срочно пригласили врача, а мой брат вынужден был взять на себя управление обоими оркестрами и впервые исполнил мой вальс, который я специально написал для бала.
— И что сказал врач? — спросил Саша.
— Сильное нервное перевозбуждение.
— Ну-у, — протянул Саша. — Кароси никто не отменял, конечно.
— Кароси? — переспросил Никса. — Этого слова я раньше от тебя не слышал. Что-то японское?
— Угадал. Смерть от переутомления на работе.
— Да, — кивнул Штраус, — я тогда много выступал.
— Отдыхать надо иногда, — резюмировал Саша. — И не забывать спать и обедать.
— Возможно, — проговорил гость. — Но летом прошлого года, уже в России, приступ повторился. Был бенефис-концерт в Павловске. И через день после него я не смог дирижировать. Врач осмотрел меня и сказал, что мне осталось жить в лучшем случае два года.
— И после этого вам отказали Смирнитские? — предположил Саша.
— Не сразу. Как только мне стало немного лучше, я попросил руки Ольги у её матери и получил недвусмысленный отказ, потому что родители Ольги не хотели, чтобы она так быстро осталась вдовой. Это было 18 июля.
— Местных эскулапов я бы всех выгнал в шею, — сказал Саша. — Ну, кроме, Пирогова. Герр Штраус! Вы всех нас переживёте! Какие-такие два года? Вы свои главные вещи ещё не написали. Где вальс «Голубой Дунай»? Где оперетта «Летучая мышь»? Вы это за два года написать собираетесь?
— Саша видит будущее, — пояснил Никса.
— Я наслышан, — кивнул композитор. — Вальс «Голубой Дунай»? Оперетта?
— Именно, — сказал Саша. — «Голубой Дунай» — лучший вальс всех времён и народов. «Летучая мышь» — лучшая оперетта всех времён и народов. Я видел в будущем золотой памятник, который венцы поставят вам в Штадтпарке. Но точно не через два года. Придётся немного подождать.
— Золотой памятник? — переспросил Штраус.
— Я не вполне уверен, что он полностью золотой, — признался Саша. — Возможно, позолоченный. Но смотрится красиво. Вы стоите, держите скрипку и ведёте по ней смычком. А над вами белая арка с барельефами танцующих пар.
— И когда его поставят?
— Он начала следующего века, кажется, — вспомнил Саша.
— То есть не два года, а сорок лет? — переспросил музыкант.
— Где-то так, — усмехнулся Саша. — За точные цифры не ручаюсь. Хотите я попрошу Пирогова вас посмотреть? Он человек компетентный.
— Не надо, — задумчиво проговорил гость, — я вам верю. Но есть ещё одно препятствие. Несколько месяцев назад я узнал, что Ольга невеста, она помолвлена.
— С кем? — поинтересовался Саша.
— Не знаю, — композитор пожал плечами с показным равнодушием. — Ещё осенью она собиралась встретиться с Антоном Рубинштейном.
— Вы зря ревнуете, — усмехнулся Саша. — Если уж эти чопорные Смирнитские отказали вам, в то, что они согласились принять в семью крещёного еврея, я не поверю никогда.
— Может быть, кто-то другой? — предположил Никса.
— У девицы надо спросить, — сказал Саша. — По своей ли воле?
Вечером, пока Штраус дирижировал очередным концертом в Павловске, Саша писал письмо Ольге Смирнитской.
'Любезнейшая Ольга Васильевна!
Сегодня я имел счастье познакомиться с великим Иоганном Штраусом.
Вы, наверное, слышали, что я немного вижу будущее. Я заглянул в его.
Впереди у него несколько десятилетий, а не два года, как ему сказали невежественные лекари и думал он сам. Надеюсь, я его ободрил.
Свои главные произведения он ещё не написал, и они переживут его по крайней мере на столетие. Я видел в будущем золотой памятник, который ему поставят в Вене. Это произойдёт примерно в начале грядущего двадцатого века.
Он сказал, что до сих пор любит вас.
А вы?
Правда ли, что вы помолвлены?
По любви ли это? Или «для бедной Тани все были жребии равны»?
Ваш вел. кн. Александр Александрович'.
* * *
Вернувшись ночью после концерта Иоганн Штраус тоже сел за письмо.
'Мой возлюбленный ангел Ольга!
Сегодня (точнее вчера) я был приглашён к юному великому князю Александру Александровичу, который слывёт гением и ясновидящим. Он предсказал мне будущее.
По его словам, впереди у меня долгая жизнь и великая слава.
Он спросил люблю ли я тебя до сих пор.
Как же я могу не любить тебя, Ангел Ольга? Я всегда буду любить тебя, несмотря на твою неверность.
Для тебя одной я был рождён.
Я буду теперь писать тебе каждый день, преследовать тебя после концерта до дома, каждый день по двадцать раз проходить под твоими окнами и посвящать тебе музыку, что будут публично подтверждать афиши.
Я храню твой драгоценный подарок — прядь твоих великолепных волос. Целовать их — моё постоянное занятие. Днём и ночью твои прекрасные волосы из-за моих горячих поцелуев подвергаются нападению.
Я привожу их в ужаснейший беспорядок, стараюсь потом разгладить и целую снова и снова.
Твой очаровательный портрет и сейчас со мной.
Великий князь дал мне надежду и сказал, что попытается выхлопотать для меня дворянство, так что и это препятствие на пути нашей любви растворится, как облака после грозы под лучами солнца.
  
Но осталось ли хоть толика любви в твоём сердце, чертёнок-Ольга?
Или ты совсем забыла твоего несчастного Жана?