Царь нигилистов 7 (СИ)

Вечером Саша написал в дневнике об идее разделить должности генерал-прокурора и министра юстиции, вернуть Сенату надзорные функции и высказал предположение, что Панина надо на кого-то заменить. И Чичерин — это совсем не плохой вариант.
И не забыл припомнить Паниным участие в заговоре против Павла Первого.
Судя по всему, про дневниковую запись папа́ доложили уже в четверг 28 апреля. Потому что в пятницу это всплыло на утренней прогулке.
  
— Сашка! — сказал царь. — Рано тебе смещать и назначать министров. Не лезь не в своё дело!
Звучало как упрёк, но в голосе императора был оттенок восхищения.
— Я не просил читать мой журнал, — возразил Саша.
— Не ври! Ты специально туда такое пишешь. И уже не первый раз.
— Я не имею права высказывать мнение даже в дневнике?
Царь вздохнул.
— Я уже знаю, кто сменит Панина, и это не Чичерин.
— Могу я полюбопытствовать?
— Если не будешь болтать.
— Нет, конечно.
— Товарищем министра юстиции уже два году служит Дмитрий Замятин.
Это имя было Саше смутно знакомо, ну, учил же историю Великих реформ.
— Окончил с серебряной медалью Царскосельский лицей, — продолжил папа́, — работал в комиссии Сперанского по составлению свода законов. Устраивает?
— Пожалуй, да, — задумчиво проговорил Саша. — Он ведь сторонник судебной реформы?
— Да, он сторонник судебной реформы, — раздражённо подтвердил царь.
— Мне кажется, двух лет должно быть достаточно для того, чтобы войти в курс дела, — заметил Саша. — Что мешает назначить Замятина прямо сейчас? Это порадует общественность и привлечёт к нам сердца.
— Я подумаю, — поморщился царь.
— А постановление следственной комиссии по харьковским студентам готово?
— Да.
— Можно почитать?
— Хорошо.
Следствие разбило обвиняемых на три категории по тяжести вины. В первую, самую тяжёлую, попали страшные политический преступники Бекман, Муравский и Завадский. А также Ефименко и Ивков.
Ефименко, видимо, пострадал за то, что стоял у истоков, предоставлял для собраний свою квартиру, распространял по Харькову пародию на манифест о мире, жертвовал для библиотеки запрещённую литературу, собирался стать священником у старообрядцев с целью революционной агитации и подписывался «Царедавенко».
А Ивков предлагал истребить царскую фамилию и заняться революционной агитацией в среде офицеров в Киеве.
Страшных преступников решено было отправить в ссылку и определить на службу в уездные города отдалённых губерний. Бекмана — в Вологодскую губернию, Муравского— в Оренбургскую, Ефименко—в Пермскую, Завадского—в Олонецкую и Ивкова— в Вятскую. Под бдительный полицейский надзор.
Надо признать, что решение выглядело относительно милостивым. Если конечно забыть о том, что преступление заключалось исключительно в разговорах.
Во вторую категорию включили менее активных харьковчан, например, например, Португалова. Ребятам дали за отсиженным и постановили выпустить, сделав строгое внушение. Именно этот вариант и казался Саше самым разумным.
К третьему разряду отнесли тех, чьё участие вообще не было доказано. Их возвращали на службу под тайный надзор, на учёбу для окончания курса под наблюдение университетского начальства или вообще отправляли к родителям, тоже под секретный надзор.
В двадцатые годы двадцать первого века их бы всех законопатили за пропаганду терроризма лет на десять, не разбираясь в причастности и забыв о свободе слова, зачем-то записанной в полузабытой брошюрке под названием «Конституция».
Под документом уже стояла подпись папа́. Если заключение следственной комиссии подписано царём, зачем тогда суд? Будет вообще?
И какой смысл в суде тайном и канцелярском, на который не зовут даже подсудимых?
В приговор полностью перепишут заключение следственной комиссии? Любят у нас бумагу переводить!
Саша открыл «журнал» и задумался. Что он может сделать?
'Прочитал постановление следственной комиссии по делу харьковских студентов, — написал он. — Положа руку на сердце, могло быть и хуже.
Но для пиара всё равно ужасно. Всё равно равелины Петропавловки и ссылка, как будто казематов мало. Всё равно кара за слова.
Если у нас революция сверху, всё, что было до неё, должно быть прощено и забыто'.
Папа́ на дневниковую запись не отреагировал, хотя Саша не сомневался, что прочитал.
Зато явился радостный Лабзин с кратким отчётом по двс (работаю, сделаю) и с целым планом экскурсий на заводы. Видимо, так папа́ решил отвлечь дитё от неуместных размышлений и надоевшей правозащитной деятельности.
План был очень кстати, чего уж!
На конец апреля был назначен визит на завод «Товарищества Российско-Американской Резиновой Мануфактуры».
Экипаж остановился на берегу Обводного канала, возле двухэтажного кирпичного здания. По сравнению с фабрикой Гучкова смотрелось более чем скромно. Правда, рядом строились ещё два корпуса.
— До сих пор Россия закупала все резиновые изделия за границей, — рассказывал Лабзин, — но три года назад был принят новый таможенный тариф, ввозить товары стало невыгодно, и заводы стали появляться у нас.
Саша порадовался за защищённого папа́ отечественного производителя. Это было неожиданно. Правление Александра Второго ассоциировалось скорее с отменой пошлин.
Но название завода говорило о том, что производитель не совсем отечественный.
— Американцы владеют? — поинтересовался Саша.
— Нет! — возразил учитель. — Владеет Фёдор Иванович Краузкопф из Гамбурга.
— Фердинанд Краузкопф, — перевёл Саша. — Понятно.
Он бы, конечно, предпочёл какого-нибудь Солдатенкова или Морозова, но что ж поделаешь, можно попробовать и Фёдора Ивановича в российское подданство сманить. Правда, хрен они сманиваются в российское подданство. Подзаработает Фёдор Иванович деньжат да и свалит на историческую родину к бретцелям, шорле и братвурстам.
— А почему тогда «Российско-Американская Мануфактура»?
— Краузкопф начинал с импорта американских галош в Германию, — объяснил Лабзин. — Потом он внёс некоторые улучшения в конструкцию и запатентовал их в Америке. Улучшения не очень значительные — утолщение задника и шпора, точнее надшпорник — резиновое утолщение на пятке — но они позволяют снимать и надевать галоши без помощи рук.
— И в результате выросли продажи, — заключил Саша.
Немецкий промышленник принимал в своём кабинете на втором этаже того самого единственного кирпичного здания. Он имел длинный и тонкий нос, лысину, обрамлённую аккуратно уложенными волосами, гладко выбритый подбородок и верхнюю губу, и короткие бакенбарды по сторонам подбородка.
Он поклонился и поздоровался по-немецки.
Сашин уровень владения языком уже достиг собачьего: он примерно всё понимал, но сказать не мог. Ну, кроме самого простого.
Лабзин недалеко от него ушёл, но в свите присутствовал Гогель, который помогал с непонятными местами.
— Не желаете ли осмотреть цеха? — спросил хозяин по-немецки.
Саша кивнул и добавил:
— Генау!
И они спустились в цех.
Он был огромен и весь заставлен стеллажами с деревянными обувными колодками. Возле столов суетились работницы (исключительно женщины), замирая при приближении великого князя. Хозяин кивал им и махал рукой, приказывая не останавливать процесс. Пахло резиной и клеем.
— Галоши? — спросил Саша.
Этот предмет обуви он ещё застал в возрасте лет пяти-шести. У него тогда были валенки и на них обязательно надевали галоши. Когда он научился читать, «галоши» превратились в «калоши», но он прекрасно помнил, что в детстве они начинались на букву «г».
  
Работницы были одеты не по-русски, никаких сарафанов, лаптей и платков с узлом под подбородком. Европейские длинные платья с фартуками.
— Они из Германии? — спросил Саша на немецком.
— Клейщицы галош из Англии, — объяснил хозяин, — мастера из Германии. Но мы обучим ваших рабочих.