Царь нигилистов 7 (СИ)

— Я не специалист по уголовному праву, моя специальность — цивилистика, но с вами трудно не согласиться.
— Я недавно читал материалы одного дела, там нет адвокатов и множество злоупотреблений на следствии. Я считаю, что уже на стадии следствия нужен адвокат.
— Я знаю, какого. Читал ваш разбор.
— Папа́ дал?
— Да, государь.
— И что вы думаете?
— Я сначала не поверил, что это писал пятнадцатилетний юноша без юридического образования.
  
— А теперь?
— Теперь я знаю, что это так. Кстати, следствие окончено, и есть постановление следственной комиссии.
— Вы его видели?
— Нет. Государь сказал, что следствие завершено.
— Значит, теперь их будут судить. Письменно и заочно. Как вы считаете, уголовный процесс тоже должен быть устным и гласным?
— Разумеется. Иные возражают, что есть язвы общественные, которые не следует выставлять наружу. Но только в отсутствии гласности мёртвый обряд может вытеснить из судов дух живой правды. И как мы можем надеяться на исправление общества в отсутствие света и искренности в правосудии?
— А что вы думаете про суд присяжных?
— Что это безусловно драгоценное учреждение. Принцип вынесения приговора на основе внутреннего убеждения заменил теорию формальных доказательств, служившую основой для применения пыток.
— Для меня главное даже не это, а его независимость. Судье тоже можно приказать, написать письмо, позвонить по телефону, пригрозить, подкупить, надавить авторитетом. С присяжными сложнее. А по поводу пыток… Просто признание — это не царица доказательств, даже если пыток нет. Есть много других причин для самооговора.
— Но пока нет новых судебных уставов харьковских студентов невозможно судить иначе, чем по-старому: в канцелярско-приказном порядке, — заметил собеседник.
— Судить нельзя, а простить можно, — сказал Саша. — Всё равно последнее слово за папа́: «Quod principi placuit, legis habet vigōrem» («Что угодно повелителю, то имеет силу закона»).
— Я слышал о вашем интересе к Дигестам, — сказал Победоносцев. — В нашем праве тоже есть это положение.
— Нельзя сказать, что оно мне нравится, — заметил Саша.
Победоносцев не поддержал тему.
— Когда государь дал мне читать ваш разбор студенческого дела, он не назвал автора. Я отозвался о вашем отзыве очень сочувственно, и тогда только он сказал мне, кто это написал. Я был поражён.
— Будем надеяться на ваш авторитет, — улыбнулся Саша.
— Александр Александрович, — проговорил Победоносцев. — Я должен сделать одно признание. Государь не знает, но между учеником и учителем не должно быть подобных недоговорок. Могу я надеяться, что вы сохраните моё признание в тайне?
— Разумеется, — сказал Саша. — Вы убили кого-то на дуэли?
— Нет, — усмехнулся собеседник. — У нас с вами похожие грехи.
— О! Вы сочинили конституцию?
— Не совсем. Я печатался у Герцена.
— В «Колоколе»?
— В «Голосах из России».
— А можно почитать?
Победоносцев кивнул.
— Там довольно критически о покойном государе, — признался он.
«Деда пнуть — это современная обязанность, — усмехнулся про себя Саша. — Без пинков нечитабельно».
А вслух сказал:
— Да и я сам к нему довольно критичен.
Гость поднял с пола портфель и достал оттуда небольшую книжку, обёрнутую в газету. Саша открыл первую страницу: «Голоса из России», издательство «Вольная русская типография», 1859 год, Лондон.
— «Граф Панин, министр юстиции», — подсказал Победоносцев, — памфлет.
Произведение занимало весь маленький номер и было анонимным. Саша усмехнулся. Меньше всего он ожидал от Победоносцева памфлета, напечатанного у Герцена.
— Обязательно прочитаю, — пообещал Саша. — Я был попросил автора подписать, но понимаю, что не подпишите.
— Нет, — кивнул собеседник. — Извините.
«Памфлет» Константина Петровича был несомненно произведением обличительным, но не сатирическим. Улыбнуло буквально в паре мест, где Саша увидел очередное доказательство известного тезиса, что в России за 200 лет не меняется ничего.
Как ни странно, памфлет не начинался с моря разливанного чистой воды, а переходил к сути буквально со второго абзаца.
И Саша предположил, что традиционное длинное вступление — это вовсе не вода, а дымовая завеса: ленивый цензор много букв не осилит, а прикорнёт за письменным столом, так и не добравшись до смысла, плюнет и пропустит в печать, не дочитав.
В «Вольной русской типографии» цензоров нет, поэтому и лить воду нет ни малейшей необходимости.
Первым делом автор пинал мёртвого льва: то есть покойного Николая Первого. Его царствование — «скорбная эпоха», которая отбросила Россию вглубь минувших веков, а правительство стало для народа чуждым и враждебным: на всем лежала гнетущая и обирающая рука власти, безусловной и безответственной.
И Николай Павлович, ослеплённый своим величием, не терпящий никакой самостоятельности, во всем поддерживал это суровое отдаление от народа, преследование всякой идеи, отречение от науки и просвещения, и культ военной дисциплины.
И вот в тяжкий год смерти императора возле трона не оказалось ни одного человека, на которого «смятённое отечество» могло бы смотреть с надеждой, ибо только рабы и ласкатели окружали престол.
Ну, да! Всех зачистили.
Покойный государь стремился превратить идею патриотизма в понятие о службе правительству. Управленцы думали не о пользе общественной, а о том, как бы попасть в милость к начальнику, как бы награбить и обогатиться.
Так что, когда правительство сменилось, испарился куда-то и патриотизм.
Власть в России захватили временщики — несколько любимцев, которые под личиной преданности престолу запирали дорогу всякой здравой мысли, всякой правде, а всё управление превратили в мёртвый механизм.
«Тьма все гуще и безотраднее ложилась на Россию, — писал Константин Петрович, — и движение мысли, обнаружение истины, сделалось почти невозможно».
'В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла',
— вспомнил Саша из несколько другой эпохи.
И только «человек с сердцем», продолжал Победоносцев, добрейший Александр Николаевич, сделавшись русским царём, «отворил нам дверь для света и воздуха».
Но сразу ситуацию не исправил. Власть в России щедро рассыпана повсюду: от министра до будочника — этакая «организованная анархия». И ни на каком уровне эта власть не стесняется законом.
Решение проблемы автор предлагал в чисто либеральном духе: нужен независимый орган, куда можно пожаловаться на любую власть, вплоть до министра, и который мог бы любого (за исключением монарха, естественно) привлечь к ответственности.
В общем, система сдержек и противовесов.
Ничего нового Победоносцев создавать не хотел, а надеялся восстановить престиж Сената, который и был задуман Петром Великим, как такой орган, который мог сказать министру: «Нет!», но был испорчен последователями, составлен из людей неспособных и робких и превращён в «военную богадельню».
А в особенности испорчен министром юстиции Паниным, который до сих пор почему-то министр юстиции.
Саша подумал, что Константин Петрович лоббирует отставку Панина. Себя прочит? Вряд ли. Слишком молод, едва за тридцать, и чином пока не вышел. Впрочем, эпоха реформ — всегда время молодых.
«В лице графа Панина николаевская система доведена до крайней точки, до нелепости, до сумасшествия», — писал Победоносцев.
Это система сознательного насилия, личного произвола, официальной лжи и лицемерия, возведённого в догмат.
  
Все решения Панина лишены логики, до крайности дики и напоминают притчу о ребёнке, который хотел чашкой вычерпать море. То он переводит чиновников с должности на должность и с одного края империи на другой без учёта и их желаний, и знаний, и необходимости. То приказывает закупать бумагу в Петербурге из-за дороговизны её в Москве, хотя дорожные расходы полностью перекрывают всю выгоду, то издаёт невыполнимые циркуляры и разводит лишнюю переписку. Так что бюрократические колёса вращаются в холостую, создавая только видимость деятельности.