На островах имени Джорджа Вашингтона
Меня представили, но украинский институт радушия не изобразил. Скорее, недоумение. Я попятился к выходу. Профессор Бугаево-Ширинская догнала меня в коридоре.
-- Ну, как вам наши самостийники? Не выдохлись? Недавно залетал к нам ваш диссидент. Из Киева. Плющ, есть такой? Он стал рассказывать о брежневских психушках и о себе по русски. Тут же из зала перебили: "Говорите на человеческом языке!"
-- У вас, вижу, жаркое место.
-- О-о! Вы еще услышите и не такое! Сафари. Звери на свободе.
Професор Бугаево-Ширинская так увлеклась, что к главе славянского департамента, профессору Бурда, мы опоздали. Минуты на три, не более. Из начальственных недр передали не без раздражения:
-- Ждать!
Приемная, наполненная до краев стрекотом пишущих машинок, затихла. Затем стрекот стал таким, словно это рванулись танки: война без бумаг -- не война!
Мы прождали полчаса, скрашенные лишь огненным кофе, который пивал разве что в старом Иерусалиме. Бугаево-Ширинская отхлебнула глоток из первой чашечки, опрокинула в себя, как воду, вторую, наконец заявила во всеуслышанье:
-- Ну, это уж черт знает что! -- И удалилась, шурша своими широченными шортами.
Профессор Бурда встретил меня улыбкой заговорщика:
-- Ушла?.. Как вам наши розовые?
"Розовые? Уж не княгиня ли розовая?" -- Я был несколько обескуражен.
-- Видите ли... я дальтоник.
Бурда захохотал: мол, понимаю, шутите. Распорядился принести кофе, поинтересовался, с кем я работал в Вашингтоне D.C., в Мерилендском университете, и просил называть его Томом. Без чинов. Затем произнес вполголоса, почти таинственно: "Пора!" и "Вперед!"
Куда "Вперед!", чему "Пора!", я и понятия не имел. Он двинулся к дверям кабинета, я за ним. Решил, что отвезет меня в отель: в университетах это всегда было мужским делом. Действительно, пора мне принять душ и полежать. Проводины тянулись до утра, самолет трясло, глаз не сомкнул.
Том Бурда остановился у стеклянных, в матовой краске, дверей, за которыми послышались возгласы "Идут!", приоткрыл их и, ободрительно улыбнувшись, подтолкнул меня за плечо -- внутрь.
Я обомлел. Передо мной оказалась большая аудитория. Скамейки с пюпитрами подымались вверх горой. На нижних скамейках теснились человек сто пятьдесят-- двести. На первой, неподалеку от кафедры, располагались преподаватели с блокнотами, карандашами и портативными магнитофончиками в руках, среди них и княгиня, которая мне даже не намекнула о предстоящем...
-- Ваша вступительная лекция, -- услышал за своей спиной голос Тома. -У вас сорок пять минут.
"Та-ак, господа хорошие! Американские штучки. Тест на выживание... " -Я был несколько уязвлен: в Канаде со мной обходились более уважительно. В руках держал чемоданчик с самолетными бирками, в котором находились три майки и полпирога с изюмом, которым меня снабдила в дорогу жена. Сейчас они мне покажут фунт изюма. Ну-ну!
Положить чемоданчик на кафедру, отпить водички и откашляться -- больше минуты не проволынишь...
Том Бурда представил меня широким жестом, я спросил его, на всякий случай, вполголоса: что предпочтительней? Рассказать о своем будущем курсе "Русская литература ХХ века" или более широко?
Он улыбнулся приязненно:
-- Что не сумели отнять у человека и гражданина даже на вашей бывшей родине? Право путешествия в веках. Смеет ли кто помешать праву на такие путешествия здесь? В любой век. И в прошлое, и в будущее. Как это у вас говорится, вольному воля. -- Улыбка его стала почти медовой.
"Сахар Медович", -- мелькнуло у меня настороженное. На раздражение времени не оставалось. Я повернул микрофон к себе и как в воду кинулся.
Огромные, в форме яйца, электрические часы висели сбоку надо мной, я завершил нервно-вдохновенную повесть о литературе, времени и себе секунда в секунду. Бугаево-Ширинская подплыла ко мне первой:
-- Какой русский язык! Какая страсть! Спорен, на мой взгляд, лишь ваш Гоголь.
Я остановился. "Та-ак, заело графиню?"
-- ... Концепционно спорен, дорогой коллега... Пока что принимайте поздравления, я подожду.
Тут же возле меня оказалась костлявая огненная женщина с порывистыми движениями и черными подпалинами вокруг глаз, спросила негромко, знаю ли я идиш.
Я помнил на идиш от бабушки слово "зуп", что означало "суп" и "беэйма" (корова), -- так она порой величала своих дочерей, и еще какое-то проклятье. Виновато развел руками.
Костлявая женщина усмехнулась чему-то и, отходя, произнесла на идиш то самое единственно известное мне еврейское проклятье, которое любила выпаливать, в перебранке со строптивым, интересовавшимся политикой дедом, моя бабушка Сора-Эла: "Быть тебе лампой, висеть и гореть!"
"Ни и ну!.. Снова попал в чужеродные... "
Профессор Том Бурда, задержавшийся у дверей, похлопал меня покровительственно по спине: мол, все о'кей! Сказал с офицерской лаконичностью:
-- Освобожусь через двадцать три минуты. Подпишем контракт. -Усмехнулся: -- Вот теперь я точно знаю, за что ваша родная партия выгнала вас. За язык. Впечатляюще!
Профессор Бугаево-Ширинская ждала меня в коридоре.
-- Итак, почему спорен ваш Гоголь? Концептуально!.. Мы всю жизнь повторяли упоенно: "Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? -- продекламировала она, закрыв глаза... -- Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ... и, косясь, постараниваются и дают ей дорогу другие народы и государства". -- Она открыла крупные, как сливы, чуть подведенные глаза, в которых еще не угас восторг, вызванный гоголевскими строками. Этот восторг примирял меня с ней заранее. -- Итак, Русь птица-тройка, а кого она мчит по нашей земле? -- настороженно спросили вы. Согласна, Чичикова, хотя на этом мы внимание никогда не концентрировали. Смысл жизни Чичикова и всех государственных чичиковых по сей день? Выдавать мертвое за живое!.. Слушайте, сделайте об этом доклад. Ух, я вас разделаю под орех. С наслаждением... Договорились?.. Не будете усмехаться сардонически, мол, умный поймет... По сути, вы оставили свою еретическую мысль в подтексте, тут вы, советские, наловчились, но она прозвучала с предельной ясностью. Даже Том вас понял. Все очень-очень субъективно... Поспорим об этом позднее, хорошо? -- Она двинулась по коридору, говоря ожидавшей ее костлявой женщине с черными подпалинами у глаз, пожалуй, излишне громко: -- Какая страсть! Какой богатый и прозрачный язык!
-- Подпишите здесь! -- сказал Том Бурда, стоявший под батальной картиной какого-то мариниста с дарственным росчерком внизу: "Капитану американского корвета Тому Бурда". -- Пожалуйста, четко и по-английски. Контракт на год, затем продлим. Несомненно.
Теперь была моя очередь усмехнуться. Он заметил усмешку.
-- Кому мешает дальтонизм в Америке? Увы, никому и никогда... Кстати, если великая княгиня не исцелила вас от дальтонизма, вечером исцелитесь. Как рукой снимет. Прибыли наши волхвы. Большинство розовые. Более того, самые розовые в оранжереях Джорджа Вашингтона. Проснетесь здоровым и воинственным... Словом, на отель даю два часа. В четырнадцать ноль-ноль заеду за вами.
Так я попал с корабля на бал -- годовую конференцию волхвов. К конференции отпечатана брошюра на блестящей глянцевой бумаге. Заседают всю неделю. Докладов чертова дюжина.
Волхвами оказались советологи, историки, русисты и прочие специалисты, занимающиеся Россией и русской культурой. В честь такого события прилетели отовсюду.
Только из Москвы никого: до горбачевского лобызания с Западом время еще не доскакало.
Несколько волхвов восседали в голове, за зеленым столом. У круглолицего, с обвислыми черчиллевскими щеками толстяка в черной бархатной кипе висел на багровой шее... золотой крест. Я спросил шепотом Марию Ивановну, возможно ли такое сочетание -- кипа религиозного еврея и крест?
Мария Ивановна усмехнулась, окликнула шепотком сидевшую впереди нас женщину с гордым, медного отлива иудейским профилем и темными подпалинами вокруг глаз.