Вперед в прошлое 4 (СИ)

Советский Союз распался, но остались советские люди, которые не успели перестроиться, не научились хитрить и изворачиваться. Никто тогда не догадался, что был выход и даже когда лимит превышен. Не помню, что тогда купила мама, что-то ненужное и бесполезное, и о телеке пришлось забыть.
Теперь у нас все совсем по-другому.
Борис утащил деда показывать свои художества и аж слюной брызгал от восторга, что наконец нашелся истинный ценитель. Наташка пошла с ними, а мы остались с мамой наедине.
— Как хорошо, что у нас все в долларах! Какой ты молодец! — получил материнское одобрение я.
А вот к тому, что мама меня хвалит, я еще не привык.
— Теперь все и всегда надо держать в долларах, — сказал я и сразу озвучил планы: — Мама, сейчас мы позавтракаем, и я поеду на рынок продавать то, что в пакетах.
— Зачем? — округлила глаза она.
Я пожал плечами:
— Умножу вложенное в четыре раза, а ты обменяешь то, что я заработаю. И бабушка обменяет. И дед, когда вернется в Москву.
Мама побледнела и чуть в обморок не упала.
— Я? Менять?
— Ну не я же, у меня даже паспорта нет! — развел руками я.
— Но это ж нужен паспорт и… в очереди толкаться. Ты не представляешь, какие там очереди!
— До какого числа можно менять? — уточнил я.
— До седьмого…
— Вот в августе и пойдешь! И очереди рассосутся.
У нее было такое лицо, будто она не о своем достатке заботится, а я ее заставляю чистить чужой уличный сортир бесплатно: возмущение, растерянность, страх… Блин, твой малолетний ребенок семью содержит! Да хоть пальцем ты шевельни! «У меня лапки, я не могу и не буду пытаться. Пусть придет кто-нибудь сильный и позаботится обо мне!»
И ведь придет, и позаботится, но — о себе. Выпотрошит и выбросит.
Как меня такое всегда возмущало! Не помогать таким хотелось, а еще больше наказывать.
И вдруг дошло, что таких вот людей — огромнейший процент. А что скажут? Как бы не случилось чего! Да ты что, брось, все равно ничего не получится. И если взять их и подвести к бездне, им проще разбиться, чем драться с палачом.
Я сам недавно был таким наростом биомассы: спрятать голову в песок, найти себе оправдание, просимулировать… Накатывает апатия, тело сковывает страх. Так хочется предоставить себя тихим водам течения, плыть и мечтать, как завтра все само разрулится и станет хорошо, или послезавтра, но обязательно станет. Главное глазки не открывать и не видеть, в какое гниющее болото тебя принесло.
Не знаю, в какой момент я открыл глаза на краю бездны и стал драться, и скинул туда палача — свой страх. Но что, если не у всех есть силы бороться, и это мне так повезло: желание меняться и менять щедро отсыпали при рождении? А других просто обделили.
Или я сам вырастил умение стоять за свои интересы?
Не суть. Суть — что я никого не повезу на своем горбу, со мной рядом останется тот, кто готов помогать. Он и разделит успех, и будет процветать вместе со мной, а кто-то будет симулировать жизнь и думать, что живет.
Мама промолчала, я тоже не стал повышать голос и давить. Придет время — никуда не денется, все обменяет, потому что деньги жалко будет выбрасывать. Вот только кого взять с собой на дело? Точно не маму, ей и слышать о таком не надо — в позу встанет. Наташку?
Нет — деда, он надежный и проверенный боевой товарищ.
— Я наггетсы пожарила, — похвасталась мама. — И правда вкусные получились! Так просто! И чего раньше не делала?
Потому что ты не подписана на многочисленные кулинарные паблики в интернете, а нынешние кулинарные книги напоминают пособие: «Как поиздеваться над домохозяйками и вызвать у них желание покончить с собой от чувства неполноценности».
«Возьмите рябчика-девственника, три кубика ананаса по 0.15 граммов и брокколи», «300 граммов семги, долька лимона и бурый рис» и дальше в таком же ключе. Какой рябчик, какая семга, кога в магазинах только килька в томате, и то не всегда.
И где им искать новые рецепты? Может, есть, конечно, такие книги и журналы… Да наверняка есть, просто не до того. Тут бы слепить ужин из того, что есть.
 
Стол полнился деликатесами: наггетсы, томатная паста, отбивные, размороженная и пожаренная ставрида (как она мне надоела, глаза бы не глядели), огурцы, помидоры, кабачки, кабачковая икра, кабачковые оладьи, яйца, толченые с сыром и чесноком — так называемая еврейская закуска.
— Господа, — крикнул я из кухни, — просим к столу!
Стол был маленьким, как и кухня, за ним комфортно рассесться можно было лишь вчетвером, нас в семье пятеро, и все время кто-то оказывался лишним и садился в Наташкино кресло-кровать. Но если праздник, теснились, бились локтями, зато — крепкая семья, все вместе!
Так и сейчас у стола пять табуреток, но ведь, если кто-то пообедает рядом, за столиком кухонного гарнитура, никто не будет мучиться. Пусть этим героем, который пожертвует собой, стану я.
Сам же я шагнул в детскую, показал деду жестом, задержись, мол. Он кивнул, остановился. Подождав, пока брат с сестрой уйдут, я прошептал:
— Я понимаю, ты устал с дороги. Когда отдохнешь, часа в три дня, составишь мне компанию на рынке?
— Зачем тебе туда? — удивился он.
— Повезу мелочь продавать втридорога.
— Так а зачем, когда меняют-то мало денег?
— Потом разрешат менять больше, — уверил я, — а сроки продлят.
Дед покачал головой.
— И в кого ты такой пронырливый?
— Так что? — спросил я деда и покосился на маму, выглянувшую в дверной проем.
— Мы их ждем, — улыбнулась она, — а они тут заговоры плетут! Дети слюной весь пол закапали.
— Можешь на меня рассчитывать. — Дед положил мне руку на плечо и сказал маме: — Уже идем.
Я пожертвовал собой и уселся отдельно, чтобы никто не теснился.
О, мое тело испытывало гастрономический оргазм, потому что такой вкусной еды у нас отродясь не бывало, а мой разум и не такое видывал на шведских столах отелей премиум-класса. Брат и сестра уминали за обе щеки и молчали, а дед все нахваливал мамин кулинарный талант и говорил, что наггетсы лучше, чем в Макдональдсе. Они первыми и улетели.
Дед же налегал на ставриду, говорил:
— Это вкус моей молодости! Сколько мы ее перетаскали!
— Дед, — потянул его за рукав Борис, — а мы — ведрами! Реально! И продавали!
— Молодцы какие, — улыбнулся он.
— Это Павел придумал, — сказала Наташка. — Он сам снасти плетет, прикинь?
— Кто бы сомневался! — Дед взял салат со стола, похлопал меня по спине. — Паш, мне кажется, тебе хочется отведать национальное блюдо, еврейскую закуску.
Я рассмеялся, следом — мама и Наташа, Борис не понял, но уточнять не стал.
— Спасибо, но таки мне больше нгавится фагшмак, — отшутился я с одесским акцентом, а сам подумал, что мамина бабушка, Эльза Марковна, таки да.
По вере она вроде православная — у нее иконы в доме, девичья фамилия… Епифанова — это ж фамилия мужа. Да какая разница, главное, что человек хороший.
Русские, евреи, татары — кто я? Интересно, мать отца кем была по национальности? Деда спрашивать я не стал, вдруг эта тема ему неприятна, и он винит себя в ее смерти.
Из-за стола все не встали — выкатились. Деду застелили Наташкину кровать в изолированной комнате, чтобы ему никто не мешал. Сестра зазвенела посудой в кухне, а я потащил пакеты с мылом и трусами проводить инвентаризацию. Мыло было двух видов: детское и хозяйственное, а трусы — семейки в клеточку и белые на толстых теток. Закралась мысль, что, если меня с таким товаром увидят одноклассники, позора потом не оберешься. Я попытался ее отогнать, но оно прочно обосновалась, как та ворона, сидела на дереве и каркала: «Позор! Позор!»
Вот нафига я те трусы нагреб? Лучше бы носков взял. Потому что последние были, и отдавали их за три копейки, то есть двести пятьдесят рублей. Я огляделся. Хотелось их просто заныкать, типа не нашел пакет с ними. Уже встал и поволок к шкафу, как вдруг остановился и понял, что трусы заставили меня трусить. Просто по-детски дрожать, как перед ночной бабайкой. А это — испытание. Тест на взрослость. Смогу — не смогу?