Вперед в прошлое 4 (СИ)

Пока ехали, дед жадно смотрел в окно — на далекие горы, элеваторы, краны, проезжающие мимо пылящие грузовики. И даже этот техноген казался ему родным, и белая пыль, и дым из трубы завода — как и мне поначалу.
Выйдя из троллейбуса, дед рванул в направлении моря, как молодой. Сбавил скорость, когда мы вышли на площадь перед морвокзалом, где раскладывали свой товар торговцы, забивая самые проходные места.
— Как все… изменилось, — проговорил дед.
— Теперь все и везде — стихийный рынок. И улицы, и подземные переходы.
Дед направился к полоске суши, где песок перемешивается с галькой и был удобный заход — на то самое место возле пирса, где Лена Костаки на камнях кормила чаек, но сейчас было часов восемь, и ее излюбленное место пустовало.
Интересно, как она пережила известие, что ее отец — убийца и сутенер?
Плавки я не брал, и, пока дед раздевался, сидел в тени пирса, потому что солнце начинало ощутимо припекать. Ухая и отдуваясь, дед нырнул и погреб брассом. А я среди прогуливающихся отдыхающих заметил фигурку, уж очень похожую на Лену. Сперва подумал — показалось, потому что, если думаешь о ком-то, начинаешь видеть его в прохожих.
Когда фигурка приблизилась, я понял, что это Лена и есть. Она тут постоянно живет, что ли? Как ни приду, все время ее встречаю. Сейчас общаться не очень хотелось, промелькнула мысль спрятаться, но я себя пересилил. Как мне сказали: «Ты сможешь». Значит, буду мочь.
Глупость, конечно, слушать порождение собственной фантазии из сна, но другой зацепки у меня нет. Лена была одета в пышное белое платье. Встала на камнях, глядя в море, налетел ветер, и платье затрепетало, как флаг — ну точно Ассоль в ожидании Грея. Девушка села на плоский камень, подтянув колени к груди.
Я вышел из тени, но она ничего вокруг не замечала, смотрела вдаль. Хлеба у нее с собой не было, она доставала лежащие меж валунов мелкие камешки и бросала в воду. Заметила меня Лена, только когда я стал карабкаться на валуны.
— Привет! — проговорил я, глянул на макушку деда, мелькающую в воде вдалеке. — Ты как?
Она посмотрела как-то сквозь меня, повела плечом.
— Да так.
Я сделал вид, что не в курсе ее проблемы.
— Что случилось?
Она взяла мелкий камешек и бросила в воду.
— Ко мне дед из Москвы приехал, плавает, вон. — Я кивнул на воду. — Не пришиби его.
Лена грустно улыбнулась. Похоже, говорить об отце она не собиралась. Мне, конечно, хотелось ее расспросить, но я не стал. Она-то ни в чем не виновата, до последнего его считала честным бизнесменом. Так мы и сидели молча. Наконец Лена не выдержала, поделилась своим горем:
— Мне предложили забрать документы из училища. Скоро я отсюда уеду.
— Почему?
— Отца посадили.
— А документы при чем? — не сразу понял я.
— Я его дочь. Они не хотят, чтобы имя Костаки позорило их заведение, — равнодушно объяснила она.
— Но ты-то при чем? Тем более сама поступила…
Она скривилась, как от пощечины.
— Я — Костаки. К тому же сама ли — вопрос. Может, отец тихонько заплатил, чтобы меня взяли, а я думала, что это моя заслуга, и гордилась. Но хуже другое. Отца обвиняют в убийстве Леши! Неужели он это сделал из-за меня?
Вот же глупая девчонка!
— Нет, не из-за тебя, — я тоже бросил в воду камешек — побежали круги.
Вот сейчас мы разговариваем — значит ли что-то этот разговор для реальности? Если убедить Лену, что она не виновата, изменит ли это что-то в ее судьбе? То, что Костаки закрыли, уже изменило. Не окажись я в этой реальности, все у нее было бы по-другому.
Я бросил еще камень — и опять круги.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она.
— Ты только сразу ответь, готова ли ты принять правду. И я расскажу. Но сперва скажи, что сама думаешь.
— Он мой отец, каким бы он ни был. Мне его жать. И очень хочется верить, что это все поклеп конкурентов! Что его подставили!
— И Лешу он не убивал?
Она вздохнула.
— Из-за меня — мог!
— Так, ладно. Просто поверь, Лешу он убил не из-за тебя, а потому, что тот сильно накосячил. И не своими руками застрелил, а нанял киллера. К остальному ты не готова.
 
Лена смотрела на меня, вытаращив глаза и открыв рот.
— Откуда ты знаешь⁈ Как ты можешь говорить с такой уверенностью? — В ее голосе обида смешалась с возмущением. — Он был отличным отцом! Я не верю!
Вспомнился мой отец, никудышный родитель, а человек, выходит, неплохой. И так бывает.
— Среди девочек, которых Леша готовил на продажу в бордели, была моя подруга. Именно поэтому Алексис Костаки не хотел, чтобы Леша знался с его дочерью. Этот парень катался по городам, очаровывал девочек, и, если они подходили, опаивал их и продавал. Моя сестра не подошла, Алиса — вполне, потому что она практически сирота, и никто ее не стал бы искать.
Лена закрыла лицо руками и прошептала:
— И я защищала этого человека! Вот же дура! Господи, как же отец был прав!
И без того большие глаза Лены сделались совсем круглыми. Я коснулся ее плеча.
— Как бы там ни было, ты ни в чем не виновата, держись!
— Леша? Девочек на продажу? Так вот оно что! А в этом обвиняют папу!
Что изменится от того, если я сделаю ее еще более несчастной? Расскажу, что человек, которому она доверяла, которого любила — чудовище? Примет ли она правду? И если да, сможет потом хоть кому-то верить? Если ей так легче, пусть думает, как нравится. Это поможет продержаться на плаву сейчас, а дальше, если захочет — разберется. Не захочет — никто не заставит разбираться.
Дед погреб к берегу, я встал, кивнул на него.
— Мне пора домой.
— Спасибо, — прошептала Лена.
Круги, побежавшие по воде от очередного камня, схлестнулись с волной и растаяли. Это она еще не знает, что сама на собственного отца вывела, сдав Лешу.
— Наверное, мы больше не увидимся, — сказала она с сожалением.
— Земля круглая, — ответил я. — Сил тебе. И удачи!
Как же ей теперь придется тяжело! Интересно, как бы она себя повела, если бы узнала, как все было на самом деле и кто за этим стоит? Проверять, пожалуй, не буду, враги мне ни к чему.
Дед уже растирался полотенцем на берегу.
— Эх, хорошо! Теплая!
— Который час? — спросил я.
Достав часы из кармана сумки, дед ответил:
— Начало десятого. Пожалуй, пора. Нас уже заждались.
Видно было, как ему не хочется отсюда уходить, как он оттягивает время. Но долг есть долг. Мы вскарабкались на бетонную набережную и пошли вдоль стихийных рядов торговцев. Мимо чинно прохаживались приценивающиеся, как наскипидаренные, носились другие покупатели, ошалелые, как с цепи сорвавшиеся. Пожлая женщина нагребала посуду. В одном месте набрала, в другое переместилась. Другая насела на книги. Причем покупали они как-то странно, не присматриваясь и не торгуясь. В воздухе витала напряженная нервозность, нехарактерная для воскресного дня.
— Блузку давайте, — говорила женщина продавщице-старушке. — Что еще есть?
— Размер какой, дочка?
— Вот такой, — женщина указала на себя. — И на девочку восьми лет что-нибудь.
— Так-то мерять надо, — говорила старушка, показывая брюки. — Вдруг не подойдут. Десять тысяч такие.
Покупательница повесила вещи себе на руку, словно их могли забрать.
— Нормально, подгоню по росту. И панамку вон ту.
Мы прошли дальше, туда, где дед продавал пластинки, радиодетали и старинный граммофон. Были бы деньги с собой, взял бы его, вот где раритетище!
Люди все прибывали, и спокойные, и наскипидаренные. Расталкивая всех, к парнишке, торгующим постерами, журналами и значками, пробилась полная блондинка средних лет и что-то горячо зашептала ему на ухо. Я насторожился, прислушался, но слов не разобрал. К нему подошел паренек-покупатель, чем-то поинтересовался, и продавец, что-то спросив у матери или кто она ему, ответил:
— Все, ничего не продается. — И начал собираться.
Никто не придал значения его спешной эвакуации, а у меня возникло предположение, что началось. Неужели эти сволочи объявили об обмене денег в воскресенье, когда закрыты сберкассы и ничего нельзя обменять? Потом, конечно, будет можно, но пока об этом никто не знает. Люди помнят, как у них украли сбережения в девяносто первом, и запаникуют.