Обменный фонд (СИ)

Качок номер два явился с утра почти неожиданно. Шаги в коридоре я услышал, потому что в квартире шумел только холодильник. Тем более, что охранник не особо таился, и я слегка напрягся в ожидании. Вот он сунул ключ в замок, дернул — и ничего, открыто там. Наверное, удивился. Потом повернул дверную ручку, и явился на пороге.
— Готов? Пойдем, — сказал он, и пошел к лифту.
Я кобениться не стал, и двинулся следом. И даже запер квартиру оставленным в замке ключом, и прихватил с собой. Отдал уже в лифте. Охранник сунул его в карман, даже не глянув. Прогибает, гад, смотрит, не взбрыкну ли. Потому что по понятиям мне запирать замок не следовало. Но мы не в тюрьме, а на воле.
  
Во вчерашнем лендровере больше никто не ехал, и я сел на заднее сиденье. Сначала хотел слева, за водителем: мне так привычнее, да и наблюдать за мной оттуда неудобно. Про камеры, впрочем, забывать не стоило. Но охранник, увидев, куда я направился, только молча ткнул пальцем на правую сторону. Опасается, что я ему на шею удавку накину по дороге? Так мне мокруха не по масти. Но пусть боится.
Привез меня качок номер два на какую-то дачу, но не старую, слепленную из дерьма и палок, а современную, двухэтажную, с хозпостройками, в которой можно жить круглый год. И рядом по улице стояли похожие, побольше и поменьше, но все — новоделы.
Сахаров сидел в большой комнате на первом этаже, за круглым столом, делал вид, что работает с бумагами. На самом деле он пил чай. И ел блинчики. С творогом вроде.
— Присаживайтесь, Леонид Петрович. Если хотите — возьмите чашку в шкафу, угощайтесь.
— Благодарю, — ответил я, но только сел на стул напротив Сахарова, опустив руки на колени.
— Какое у вас образование? — поинтересовался он, допив одним глотком чай, и отставив чашку в сторону.
— У вас же дело моё, там написано, — ответил я, глядя, как он вытирает руки льняной салфеткой. — Неполное среднее. Школу не закончил.
— И что, потом — ничего? Говорят, многие во время отсидки даже в институтах учатся.
Говорят… Вот уж чему не верю, что ты про меня не попытался всё узнать заранее.
— Так, всякое… по верхам. Никакого системного образования не получал.
— Интересы какие-то есть? Кроме скобяного промысла? Тут вы профессионал, спору нет.
Ишь как завернул, по-старинному. Смутить хотел? Или так, повыпендриваться?
— Нет особых интересов. Читать люблю, всякое. Что под руку попадется.
— Иностранные языки?
— Нет. Нужды в них не имел.
— Ладно, будем считать вступительную часть законченной, — сказал Сахаров и пододвинул к себе папку.
— Перед тем как продолжим, Андрей Дмитриевич, — влез я в его подготовленную речь, — велите своим, пусть мне одежду выдадут. Трусы, носки, обувь. У меня сменки нет. Мыльно-рыльные, опять же — ни побриться, ни зубы почистить. Не знаю, где вы меня держать собираетесь, но там, где я ночевал, холодильник пустой. Пиццу я утром доел.
— Хорошо, — без паузы, ответил начальник. И сказал это, козёл такой, будто от мухи отмахнулся. — Всё сделают. Обеспечим необходимым. А сейчас прошу за мной.
* * *
Отвел меня Сахаров в небольшой флигелек во дворе. Или это гостевой домик? Хрен его знает, как это у них по-богатому называется. Короче, примерно шесть на восемь, с двумя отдельными комнатами. Там сидел старичок-боровичок — такой, будто из детского фильма давних времен: с седой профессорской бородкой, лохматыми бровями и пушком вокруг громадной, почти во всю голову, лысины. И одет соответствующе — в старомодный двубортный синий костюм в мелкую полоску с потертостями на больших лацканах и воротнике, и накрахмаленную рубаху с широким черным галстуком.
— Вот, Федор Матвеевич, ученик ваш. Вручаю, — с совершенно неожиданным почтением сказал Сахаров, постоял несколько секунд, и ушел.
— Ну-с, проходите, — чуть недовольным голосом, никак не вязавшимся с умильной внешностью, произнес старик. — Работа нам предстоит большая, времени на политесы нет совершенно.
Комната, конечно, обставлена недавно — вон, царапина на полу довольно свежая, не затертая. Значит, книжный шкаф этот древний притащили на днях. Возможно, и всё остальное тоже. Старались создать стиль годов тридцатых. Этажерка в углу… я такую в детстве последний раз видел.
— Начнем с главного, Леонид, — заговорил старичок. — А именно: с денег.
Интересное вступление. Значит, кроме этого еще что-то будет?
Федор Матвеевич совершенно неинтеллигентно пододвинул ногой старый кожаный портфель, поставил его себе на колени, порылся внутри, и достал кляссер для монет. Небольшой, в таких обычно держат обменный фонд, ходовое барахло всякое.
— Монеты, — сказал он, открывая обложку и вытряхивая содержимое из ячеек, не переживая, что на предметах могут появиться царапины. Не нумизмат, короче.
Монетки оказались отечественными, старыми и потертыми. Такие в карманах таскали, и долго. Медь — копейка, две, три, пятачок, и серебро — гривенник, пятнашка, и двадцать. Мелкие похожи на те, что ходили и в конце советской власти, а на белых цифры угловатые и в рамочке. Год чеканки — сороковой, а гривенник — сорок первого года.
— Изучить, запомнить. В том числе и на ощупь. Чтобы не глядя мог из кармана тридцать семь копеек достать.
Поначалу задание показалось пустяковым. Но быстро выяснилось, что только казалось. Гривенник и двушка путались в пальцах, а три копейки я раз за разом вытаскивал вместо двадцати, и даже рамка вокруг цифр не спасала.
Я нагрузил карман мелочью и по команде старого кренделя пытался собрать нужные суммы. Провал, и следом еще. Федор Матвеевич морщился каждый раз, будто у него ныл зуб.
Минут через пятнадцать он сказал, глядя куда-то в сторону:
— Ну если с этим так, то дальше вообще говорить не о чем.
И у меня сразу получилось, будто я ждал этого раздраженного шипения. А потом снова провал. И удача.
— Ладно, давайте дальше. Тренироваться надо, чтобы монетки эти кончики пальцев узнавали с первого касания. Теперь купюры. Рубль, три и пять. Шахтер, красноармейцы и лётчик. Размеры разные, обратите внимание…
Часа через три, когда мы закончили с деньгами и документами предвоенного СССР, у меня голова пухла от облигаций займа третьей пятилетки, профсоюзных билетов и значков «Ворошиловский стрелок». Дед ушел, что-то недовольно ворча под нос, а я с ненавистью смотрел на горстку мелочи, оставшейся на столе. На кой мне все эти знания, я не спрашивал. Заказчику виднее. А моё дело маленькое. Ради свободы я готов и не такое запомнить.
* * *
Обедом покормили на месте. Вернее, в соседней комнате, поменьше размерами, похожей на жилую. По крайней мере мебель там стояла вполне современная: стол и два стула, платяной шкаф да диван. С виду всё дешевое и простое. Из «Икеи», скорее всего. В углу дверь такая же убогая, в санузел, наверное. Я бы в такой квартире работать не стал: с порога видно, что брать здесь нечего. А ворошить банки с крупами на кухне и грязное белье в ванной ради грошовой заначки — себя не уважать. Среди терпил ходят легенды, что кому-то случайно залезшие к беднякам воры денег на еду оставили, но я таких робингудов в жизни не встречал. И сам бы вряд ли на это сподобился. Если у вора какие-то чувства к обворованным остаются, значит, ошибся он с выбором. В учителя надо было идти.
Еда оказалась под стать мебели — ерунда из фастфуда в пенопластовых судочках и одноразовом стаканчике. Но после зоновской жрачки носом крутить нечего, ешь, что дают. Я съел всё. И даже чай из пакетика допил, бросив в него все три кусочка сахара, чтобы добро не пропадало.
  
На прием пищи мне отпустили целый час. Я пересел на диван и просто расслабился: после деда не хотелось ничего, лишь бы отстали. Отвыкли мозги от таких нагрузок.
— Чего разлегся? Ждать себя заставляешь!
На пороге комнаты стоял прежде не виденный парень. Судя по взгляду и выражению лица — из охраны. На большее у него способностей не хватит. Так и будет всю жизнь турникетом командовать. Я вставать не спешил. Даже позу не поменял, так и продолжал смотреть на него.