Чары Амбремера (ЛП)

Не оборачиваясь, она крикнула через плечо:
— Люсьен?
— Я здесь, госпожа… Ничего не мог поделать.
Из-за ее спины появился гном — удерживаемый в повиновении колоссом на три головы выше его самого, и с приставленным к виску дулом собственного револьвера.
— Кто вы? — бесстрастно спросила Изабель де Сен-Жиль. — Чего вы хотите?
Их вывели в середину гостиной, лицом к саду. Баронесса бросила сердитый взгляд на переднего, попытавшегося ее подтолкнуть, и прошла вперед одна. Тут-то она и обнаружила полковника Улисенко, удобно устроившегося в белом плетеном кресле из зимнего сада.
  
— Вы?!
— Подходите ближе, мадам. Подходите. В конце концов, вы тут у себя дома.
— Перехожу ко второму вопросу: чего вы хотите? Если это письма дипломата и его фамильная брошь, то у меня их больше нет.
Русский улыбнулся. На его худом, строгом лице усмешка была едва различима. Усмешка без тени веселья.
— Вы об этой? — сказал он, вытаскивая брошь из кармана жилета. — Месье Аландрен был настолько любезен, что доверил ее нам…
Без предупреждения он бросил ее в гнома, который рефлекторным движением поймал вещицу в воздухе. Донельзя удивленный Люсьен уставился на драгоценный камень в своей ладони, а затем поднял совершеннейше недоумевающий взгляд на Изабель де Сен-Жиль.
Та, впрочем, не сводила глаз с Улисенко.
— Так это вы похитили этого беднягу. Он мертв?
Судьба антиквара ее мало интересовала, но хотелось узнать, насколько далеко готов зайти полковник.
— Мертв? Конечно же, нет. Мы не варвары…
— И что вы с ним сделали?
— Что вы, он свободен, мадам. Свободен как птица.
— Он заговорит. Вас опознают, предъявят обвинение, будут судить.
— В этом я сомневаюсь…
Баронесса не настаивала. Она лишь пыталась выиграть время до появления Огюста, который вскоре забеспокоится, не увидев ее с Люсьеном.
— Давайте договоримся, — предложила она.
— Договариваться? Думаете, вы в том положении, чтобы договариваться?
— Всегда найдутся варианты. Мне только нужно знать, чего вы хотите.
Их было пятеро, плюс Улисенко. Пятеро вооруженных мужчин, которые угрожали им с безопасного расстояния, рассредоточившись по дуге за их спинами. При малейшем шевелении Изабель или Люсьена их перестреляют.
— Итак? — добавила баронесса. — Чего вы хотите, полковник?
— Для начала я хотел бы знать, с кем я имею честь разговаривать. В Санкт-Петербурге вы были Кларой Форницци-Каваль. Аландрен называет вас баронессой де Сен-Жиль, а вы купили этот дом под именем леди Гриффинс, вдовы лорда Гриффинса, которого никогда не существовало. Здесь мы обнаружили паспорта, выданные на другие имена. Паспорта настоящие, но имена фальшивые. Я знаю, что вы свободно говорите на французском, итальянском и русском языках, и уверен, что мы могли бы поговорить на английском. Кроме того этот дар к языкам, вероятно, лишь малая часть ваших талантов. Вы прекрасны…
— Вы так любезны.
— …умны и отчаянны. Одним словом: опасны.
— Право, вы мне льстите.
— Наши службы утверждают, что на французское правительство вы не работаете. По крайней мере, официально. Итак, все это заставляет меня задать вам простой вопрос: кто вы такая и кто вам платит?
Баронесса смерила полковника долгим взглядом.
— Задавайте свои вопросы, — наконец бросила она, не поведя бровью. — Я отвечу, если смогу…
Улисенко снова зловеще улыбнулся. Он даже издал тихий гортанный смешок — сухое, вымученное квохтание. Но взгляд его оставался ледяным.
— Я знаю, что у вас на уме, мадам.
— Неужели?
— Вы… Как это говорится по-французски? Для этого еще есть такое выражение… А! Припомнил, — сказал Улисенко с сильным русским акцентом. — «Играть часами» — вы тянете время. Так ведь говорят, не правда ли?
Изабель де Сен-Жиль не ответила.
— А зачем вы тянете время?
— Это я вас спрошу.
— Потому что вы все еще надеетесь, что к вам на выручку придет ваш сообщник. К сожалению, боюсь, скоро ваши надежды сменятся разочарованием.
Открылась дверь, и двое людей — еще двое! — втолкнули внутрь Огюста. Тот был растрепан, бровь рассечена; по его глазу, щеке, воротнику и рубашке текла кровь. Избитый, оглушенный, он споткнулся и рухнул к ногам баронессы. Она вместе с Люсьеном поспешила помочь ему подняться и воспользовалась случаем, чтобы шепнуть на ухо:
— Там есть еще?
— Не думаю.
— Твое оружие?
— У них.
Изабель де Сен-Жиль выпрямилась и бесстрастным голосом объявила:
— Эти маленькие игры уже подзатянулись, Улисенко. Отпустите моих людей и скажите мне наконец, чего вы хотите. Вы получите желаемое, если гарантируете им жизнь. Они не знают ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.
— Нет, госпожа! — воскликнул Люсьен.
— Не может быть и речи, — проворчал Огюст, чуть покачнувшись.
— Трогательная картина, — развеселился русский. — А какая преданность!
Он встал с кресла. За его спиной виднелись темные силуэты деревьев в саду и — сквозь стеклянную крышу — звездное ночное небо.
— Вы дважды поставили меня в смешное положение, мадам. Первый раз в Санкт-Петербурге, второй раз в поезде, когда возвращались в Варшаву… Многовато.
— Не говорите мне, что проделали весь этот путь, чтобы меня укорять.
— Нет. Я пришел отомстить.
И он угрюмо добавил:
— Я пришёл убить вас.
Это откровение не возымело желаемого эффекта.
Улисенко планировал свои действия так, чтобы вызвать удивление и ужас. Он рассчитывал садистски насладиться зрелищем испуга. Он ожидал, что баронесса Сен-Жиль утратит все свое великолепие, что ее прекрасное лицо исказится, что ее взор затуманят неверие в происходящее и страх. Наверное, она будет его умолять пощадить ее. Тщетно, разумеется. Это, и только это могло стереть унизительность поражения горделивого русского офицера…
Но Изабель его не слушала. Она ошеломленно смотрела куда-то ввысь позади него. Сначала он подумал, что это уловка, отвлекающий маневр, чтобы заставить его обернуться. Затем он заметил, что в том же направлении смотрят все.
В том же направлении и с тем же выражением удивления.
— Но что за?..
Улисенко не успел договорить. С грохотом бьющегося стекла и ломающегося дерева через остекление веранды прорвались две горгульи, и приземлились рядом с ним. Монстры взвыли, выпятив грудь, воздев руки и расправив крылья. Их вопли повергли присутствующих в ступор, а вокруг них продолжали тем временем сыпаться хрустальные осколки. Это был хриплый, звериный крик, крик боевой ярости, от которого перехватывало дыхание, содрогалась душа, и пробирало до самых печенок. И он длился и длился, этот крик, — так долго, что, когда горгульи замолчали, казалось, что он все еще отдается в телах и камне, подобно вибрации бронзы, что все длится за пределом слышимости после последнего удара колокола.
Настала мертвая тишина, всё замерло — на миг. И началась бойня.
Одно из существ прыгнуло к горлу Улисенко. Второе, взмахнув крыльями, бросилось к прочим. Люди открыли огонь. А кое-кто решил сбежать. Огюст ударил первого подвернувшегося, чтобы отобрать у него пистолет. Люсьен ткнул ближайшего локтем в пах.
— ТУДА! — воскликнула Изабель де Сен-Жиль.
С бегущими за ней по пятам спутниками она влетела в дверь, которую Огюст безжалостно захлопнул перед лицом русского. Оторопелый и запыхавшийся, он привалился к створке, в которую молотили с той стороны; гном провернул ключ.
— Комод, скорее! — приказала баронесса.
Она побежала к картине, пока Люсьен и Огюст толкали мебель к двери. За картиной находился сейф. Она поспешила набрать комбинацию; руки ее не дрожали.
Дом наполнили отвратительные звуки резни. Там кричали, стонали, умоляли. Горгульи издавали ужасный рев. Хлопали выстрелы. Мебель опрокидывалась, отлетала, разваливалась. С глухим стуком ударялись о стены подбрасываемые в воздух и раздираемые тела. Раздавалось липкое шмяканье и хруст костей.
  
Внезапно дверь пробил окровавленный каменный кулак.