Чары Амбремера (ЛП)

— Ба! В моем положении…
— Тогда решено. Замечу между делом, что ваш энтузиазм меня очень вдохновляет…
Фарру предпочел не отвечать.
Маг сел за письменный стол и нацарапал несколько слов на обратной стороне одной из своих визитных карточек.
— Ну вот, — сказал он. — Скажите постовому на лестничной площадке, чтобы он отправлялся ко мне домой, показал эту карточку моему слуге и вернулся вместе с ним как можно скорее.
  
— Может быть, если бы вы мне объяснили…
— Я не хочу вам ничего обещать, Фарру. Но мне нужен мой сакраментарий.
— Ваш — что?
* * *
Пожалуй, сакраментарий — ценнейшее, что остается в конце жизни мага. И даже более того. Встречались волшебники, которые предпочли умереть, лишь бы он не попал в дурные руки.
Сакраментарий — это книга, в которую маг записывает все, что касается его жизни и искусства. Его заклинания, его мысли, его сны, результаты его исследований, фрагменты биографии… Таким образом, заботливо ведущийся сакраментарий всегда есть дело и отражение самого его существования. Некоторые из них, принадлежавшие великим магам, обладают неоценимой стоимостью как из-за хранимых в них сокровищ, так и из-за свидетельств, которые они предоставляют о создателе и его эпохе.
Менее чем через час прибыл Этьен с сакраментарием Гриффона. Это был тяжелый старинный гримуар с серебряными застежками, лежавший в старой кожаной сумке. Том этот многое пережил и выстрадал. Его толстый переплет испачкался, потемнел, обгорел и потрескался. Рукописные страницы, которые украшали тексты с непонятными символами и рисунками, пожелтели. Некоторые из них угрожали вот-вот оторваться, и не все они были из одной и той же бумаги.
Поблагодарив и отослав слугу, Гриффон обосновался в кабинете под любопытным взглядом Фарру.
— Расскажете вы мне наконец, что вы планируете сделать?
— Я попробую провести Пробуждение отраженных образов, — объяснил Гриффон.
Он присел на корточки и открыл сакраментарий, лежавший на полу перед ним.
— То есть?
— То есть, я заставлю все отражающие объекты в этой комнате воспроизвести изображения, которые они отразили. Так что мы словно посетим представление.
— Значит, сейчас увидим, что здесь происходило вчера вечером?
Гриффон рассудительно поджал губы.
— Все не так просто. Память зеркал — если можно так выразиться — ограничена. Каждое новое изображение, которое зеркало отражает, накладывается на предыдущее, и то же самое — со следующими. Поэтому чем более изображение старое, тем оно более путаное, смазанное и ускользающее. И по мере того, как появляются новые изображения, старые затираются… Но — отвечая на ваш вопрос — я не знаю, далеко ли изображения, которые я собираюсь пробудить, заходят в прошлое. И если достаточно далеко, то я не знаю, что нам дано будет увидеть. Оно может оказаться совершенно невразумительным. Я же сказал, не ждите чудес.
Найдя нужную страницу, Гриффон перестал листать свой гримуар.
— Вот оно. Если не возражаете, я начинаю.
— Что я должен делать?
— Ничего. Встаньте в угол и не двигайтесь.
— Сюда?
— Это будет идеально… Ах да! и последнее. Вам придется быть чрезвычайно внимательным, потому что как только зеркала отдадут свои изображения, они будут утеряны навсегда. Я, соответственно, не смогу это повторить.
— Понятно.
— Теперь попрошу вас не шуметь. Мне нужно сосредоточиться…
Затаившийся в углу Фарру, недвижный и молчаливый, наблюдал за Гриффоном, который поначалу ничего — или почти ничего — не делал: он читал.
Затем, спустя несколько долгих минут, маг встал, держа перед собой раскрытый сакраментарий. Книга покоилась плашмя на его предплечьях, крепко прижатая к груди и прихваченная сверху пальцами обеих ладоней. В такой позе Гриффон направил гримуар к востоку и произнес ритуальную формулу, которую затем повторил, повернувшись на запад, север, затем на юг, используя тайный язык, в котором смешались арамейский, иврит, древнегреческий, классическая латынь и, конечно же, амбремерианский язык — язык фей и Иного мира. Так продолжалось добрую четверть часа. Мало-помалу в воздухе почувствовалось нечто особенное. Сделалось жарко; тут и там промелькивали отблески света; нечто, казалось, вселилось в тишину.
Наконец Гриффон закрыл свой сакраментарий и занял место бок о бок с инспектором. Он доверительно подмигнул тому, а затем жестом попросил хранить молчание.
Хранить молчание и наблюдать…
То, что они увидели, походило на трехмерные фотографии. Слегка просвечивающие, они накладывались на отражаемые ими предметы обстановки. Там, где ничто не сдвигалось с места, калька была идеальной, незаметной: изображение предмета проецировалось на сам предмет. Однако в других местах, где проявлялись уже отсутствующие объекты или субъекты, возникали фантомные расхождения образов, ведущие себя словно призраки.
Восприятие затруднялось и другими искажениями, поскольку каждая отражающая поверхность возвращала то, что она восприняла, под своим углом — таким образом, изображения от одной поверхности пересекались с изображениями от других. К тому же зеркал было недостаточное количество (и располагались они неидеально), чтобы все запечатлеть и, соответственно, все отобразить. Следовательно, имелись слепые зоны, так что движущийся человек проявлялся только тогда, когда он попадал в поле зрения того или иного неподвижного «глаза».
Хуже того, демонстрируемые сцены двигались назад во времени. Самые свежие были и самыми точными, и самыми многочисленными. Они следовали друг за другом в дерганом ритме, будто синкопированный фильм, прокручиваемый в обратную сторону, и позволяли довольно легко восстанавливать факты. Но по мере того, как образы возвращались к прошлому, число пропусков росло. Хронологические разрывы от сцены к сцене увеличивались, в то время как изображения сменяли друг друга все быстрее. Вскоре темп стал поистине лихорадочным. В конце концов, прежде чем все прекратилось, представление свелось к шквалу размытых и эфемерных кадров.
Гриффон заранее представлял, что его ожидает. Фарру же поначалу был застигнут врасплох и ему пришлось приложить нешуточные умственные усилия, чтобы не потерять нити событий. Испытание вымотало его.
— Ну? — довольно и с неимоверной гордостью спросил Гриффон.
— Я… такое чувство, что вместо мозгов — каша…
Комната снова предстала в обычном виде. Близился вечер.
— Не хотите присесть?
— Нет, нет… Всё в порядке.
Инспектор помассировал виски, пытаясь собраться с мыслями. Что он увидел? Сначала эпизоды, в которых они сами с Гриффоном появляются в этих четырех стенах. Затем кабинет долгое время пустовал, с момента их появления и до ухода последних следователей и санитаров, уносивших тело. После…
— Если позволите, — сказал Гриффон, — вам следует попытаться восстановить события в соответствии с их обычной хронологией. Устройтесь поудобнее и расслабьтесь.
Фарру сел на стул, закрыл глаза и позволил повести себя через путаницу воспоминаний вслед за голосом волшебника.
— Что мы видели последним?
— Все происходило так быстро, так путано…
— Вспомните.
— Этот кабинет. Стоит ночь… Силуэт в черном, он двигается…
— Возможно, наш грабитель…
— Потом двое людей. Один из них — Рюйкур…
— Да…
— В следующий момент Рюйкур лежит там, где его нашли. Другой человек исчез.
— Очень хорошо… Теперь, когда почти рассвело, припоминаете?
— Да, уже яснее видно… Вошел мужчина. На нем фрак. Это дворецкий!
— Что он делает?
— Я снова вижу, как он наклоняется над телом и заглядывает в сейф.
Фарру открыл глаза.
  
— Затем он говорит в этот телефон, — добавил инспектор, указывая на устройство на столе. — Затем комната остаётся пустой…
— …до утра, когда приходит служанка и обнаруживает труп, — заключил Гриффон. — Остальное не представляет особого интереса, поскольку вы были одним из главных действующих лиц. Всегда любопытно увидеть себя со стороны, не правда ли?