Большая черная дыра (СИ)

  
Большая чёрная дыра
   
Глава 1
 
Тяжёлое небо мокрой серостью расплылось перед глазами. Из него вылетали белые мухи, кружились в нервном танце и оседали на лицо мелкими иголками. Георгий лежал и смотрел на грузные, молчаливые тучи. В замерзающей голове, где поначалу царила безмятежная пустота, мелькали обнадёживающие мысли: «Жив. Повезло. Снова повезло».
  
Постепенно сквозь ватную тишину стали пробиваться звуки. Неожиданные, непривычные, беспокойные. Кричали люди, ржали лошади, щёлкали сухие хлопки, похожие на выстрелы, а рядом кто-то вопил так безумно, словно его резали живьём, отчего внутри становилось больно и страшно.
Звуки нарастали, пока не заполнил всё вокруг, а глубокое безразличие сменялось недоумением, смешанным с холодящим душу ужасом, а разум потонул в суете необъяснимых, чужих мыслей и образов, обрушившихся на сознание апофеозом железной абсурдности.
Не сразу пришло в голову подняться и посмотреть, что творится вокруг. Тело поначалу как будто отсутствовало, словно его и не существовало вовсе, но постепенно и к нему вернулись ощущения, расползающиеся характерным покалыванием, похожим на то, какое бывает, когда отлежишь руку или ногу.
Тёмная фигура заслонила свет. Поле зрения загородила физиономия усатого мужика в старомодной папахе и шинели.
— Ты как, брат? Живой? — зубы незнакомца были жёлтыми и гнилыми.
— Я жив… жив, — Георгий едва шевелил губами.
— Ранило, поди? Куда ранило? Встать можешь?
«Ранило? В смысле, ранило?» Боль не чувствовалась. Георгий сделал попытку пошевелить рукой, и это удалось без труда. Но вот принять сидячее положение получилось не сразу. Помог усатый. Тело до сих пор покалывало, кровообращение восстанавливалось, как будто после онемения. Но когда Георгий всё-таки поднялся, он долго крутил головой по сторонам, не понимая, где очутился и что здесь происходит.
Ни трассы, ни разбитой машины поблизости не было. Среди сосен, раскинувших над землёй хвойные лапы, примостились грязно-серые палатки, плясали огоньки костров, бегали солдаты в старых шинелях и папахах — таких же, как и у усатого. Люди прятались, жались к соснам, кто-то стрелял в небо из винтовок с примкнутыми штыками.
А рядом — шагах в двадцати — разверзлась рваная яма, и по другую её сторону корчился солдат. Его шинель на животе расцвела алой жижей, а изо рта рвались звуки нестерпимой боли. Чуть дальше на боку лежал ещё один, словно спал посреди царящего вокруг хаоса. К раненому подбежали два бойца, поволокли, а тот продолжал вопить.
На Георгии была такая же шинель, как и у всех, на ногах — сапоги, на руках — вязаные перчатки. В снегу валялись папаха и винтовка Мосина. Он уставился отупевшим взглядом на головной убор, потом посмотрел на оружие, потом — на сидящего рядом желтозубого усача.
— Давай, брат, ползи под дерево! Чего глаза выпучил? Контузило?
Солдат выглядел удивительно настоящим, как обычный, живой человек. Не сон, не призрак, не галлюцинация. Окружающие звуки тоже не вызывали сомнения в своей реальности.
— Что случилось? — выдавил Георгий.
— Дык, ероплан германский бомбу сбросил, шельма! Вон сколько сгубил народу. Прячься, говорю, ползи давай.
— Еропал?
— Ну дык, пролетел прямо над биваком! Не помнишь? Контузило, что ли? Может, ранен куда?
— Всё нормально, — Георгий дрожащими пальцами схватил папаху, натянул до ушей и стал подниматься.
— А ты, брат, везучий. В рубашке родился! Как бомба бахнула, так тебя вверх тормашками подбросило. А гляди ж, ни царапины. Ружьё не забудь.
Усатый пихнул винтовку в руки Георгию, и тот опять уселся в снег. Ноги не слушались.
«Ероплан, бомбы, солдаты с ружьями. Откуда это всё?» — попытки осмыслить новую действительность давались с трудом. Георгий помнил, как на встречку вылетел придурок на белой Тойоте. Помнил, как сжалось всё внутри в предчувствии удара, а нога вдавила тормоз. Помнил грохот сминаемого и ломающегося железа. А дальше… дальше — серое небо, стрельба, люди в шинелях, бородатый мужик с гнилыми зубами…
Если бы поблизости не вопил раненый с разорванным животом, Георгий подумал бы, что здесь собрался клуб реконструкторов. Одежда, палатки, оружие — всё это напоминало век двадцатый, а никак не двадцать первый. Но какой год? Какой период? Вторая мировая? Но почему тогда самолёты называют аэропланами? Первая? Больше похоже… Рассуждения в подобном ключе казались безумием.
— Приятель, — сдавленно, с замиранием сердца проговорил Георгий, глядя в глаза усатому. — Скажи, какой сейчас год?
— У-у-у, точно контузило. Плохо дело. Давай помогу, — мужик схватил Георгий за рукав шинели и потянул на себя. — К фельдшеру надо.
— Так какой год?
— Тысяча девятьсот пятнадцатый, какой же ещё? Масленица скоро. Ты давай это… под дерево! А то ероплан, вона, летает, шельма.
— Тысяча девятьсот пятнадцатый… — Георгию, наконец, получилось удержаться на своих двоих, хоть и пошатывало. — Не надо к фельдшеру, — он развернулся и на негнущихся ногах побрёл прочь — куда угодно, лишь бы подальше от злосчастной воронки. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, в голове суетились и ёрзали мысли обо всём на свете, а губы бормотали матерные ругательства, потому что цензурных слов для описания ситуации не находилось.
Так хотелось надеяться, что происходящее — лишь глупый сон, что привычная реальность скоро вернётся, что ничего страшного не случилось, кроме какого-нибудь сотрясения и прочей ерунды. Но все ощущения, все предметы вокруг — палатки, сосны, грубые, испуганные лица солдат — выглядели насколько живыми и материальными, что сомнения в иллюзорности нового бытия таяли с каждой секундой. Вон оно, посмертие. Кто бы мог подумать, что всё обернётся именно так?
Морозный ветер пощипывал щёки и гонял по лесу белые ошмётки. Ноги в солдатских сапогах нетвёрдо ступали по вытоптанному снегу, за деревьями притаились люди с винтовками, а в спину летели вопли раненного, мучения которого никто не мог усмирить.
Ещё один взрыв ухнул среди сосен. Неподалёку упала очередная бомба, принеся кому-то смерть и боль. И этот звук заставил Георгий опомниться, вернуться к реальности — новой реальности, в которой он продолжал жить. От вязкой прострации пробудило внезапное осознание того факта, что он единственный идёт по лагерю в полный рост. Остальные давно попрятались, притаились, залегли, кто где сумел, а он шагает наугад, словно ничего не случилось, словно нет ни вражеского аэроплана, ни бомб.
И тут уже совсем другие ощущения повылазили наружу. Вернулось чувство самосохранения, внутри всё сжалось, как перед столкновением с вылетевшие на встречную полосу машиной, как под миномётным огнём в тот злополучный день в горах Кавказа, как под слепыми пулями, свистящими наугад.
Георгий замер, озираясь вокруг, ища, куда спрятаться. Подходящих мест он не видел.
— Жора! Жора, ложись! — раздался оклик слева. — Чего шастаешь, как окаянный? Германец бомбой убьёт. Прячься!
Под старой, могучей сосной стояла палатка, а за ней прятались двое солдат. На Георгий таращились две физиономии: рябая, пучеглазая и широкая, щекастая. Рожи эти казались до удивления знакомыми, хоть и видел он их впервые.
— Сюда! Сюда давай! — рябой замахал рукой.
Георгий подошёл к солдатам и сел рядом, прислонившись спиной к бугристому стволу сосны.
— Совсем жить надоело? — упрекнул рябой.
— Контузило, — Георгий понимал, что он не хочет заниматься болтовнёй, пока сам в себе разберётся и привыкнет к новым обстоятельствам, но избежать разговоров казалось нереальным. Да и как с этими людьми из прошлого общаться? Контузией же можно легко объяснить любые странности в поведении и потерю памяти.
  
Лес в третий огласился гулким ударом, разнёсшимся эхом среди деревьев. Георгий вздрогнул. Оба солдата — тоже. Рыжий вжал голову в плечи:
— Вот же паскуда германская! Да что б тебе черти на углях жарили!