Любимая невеста (ЛП)

Что происходит с женщиной в этом мире, которая ничего не стоит для мужчины?
Ни у кого из нас нет хорошего ответа на этот вопрос. Не здесь. Не сейчас.
— Они найдут нас, — отчаянно шепчет Саша, глядя на меня в поисках помощи, но я поглощена детьми. Аника снова начинает плакать, всеобщая печаль в комнате снова подстегивает ее эмоции, и Елена начинает просыпаться, хныча и выглядя смущенной и расстроенной, когда она слышит весь плач вокруг себя.
— Пожалуйста, девочки, — шепчу я, с тревогой поглядывая на дверь и пытаясь их успокоить. — Мы должны вести себя тихо, хорошо? Я знаю, нам всем страшно, но мы не можем быть громкими.
Но уже слишком поздно. Я слышу шаги в коридоре, и я надеюсь, что это просто один из охранников идет, чтобы отругать нас и сказать, чтобы мы успокоились. Но когда дверь открывается, я вижу начищенные ботинки, и мой желудок сжимается, когда Алексей входит в комнату.
17
КАТЕРИНА
Он уже одет, несмотря на ранний час, и по раздраженному выражению его лица я могу сказать, что мы его побеспокоили. Он морщится, когда смотрит на кровать, где я сижу с девочками, я вздрагиваю, и это все, что я могу сделать, чтобы не отпрянуть назад.
— Что происходит? — Требует Алексей, раздражение окрашивает каждое его слово. — Почему эти соплячки не затыкаются? А та, что калека, она всегда такая?
— Она напугана, — шипит Саша, к ней возвращается часть самообладания, когда она поворачивается, чтобы свирепо взглянуть на него. — Она ничего не может с этим поделать. Ты не первый мужчина, который…
— Который что? — Глаза Алексея блестят, его взгляд фиксируется на Саше. — Давай, продолжай, — говорит он, и она вздрагивает, бледнея, когда понимает, что сказала слишком много. — Скажи мне, что я делаю. Я хотел бы знать.
— Ты держишь нас в плену! — Аника вырывается из круга моих рук, наклоняется ко мне и смотрит прямо на Алексея так, как может смотреть только девятилетний ребенок, не имеющий понятия о том, в какой опасности мы находимся. — Ты плохой человек! И она напугана, потому что ты плохой человек!
Медленная улыбка изгибает губы Алексея.
— О, значит, она может говорить, а не только плакать. — Он ухмыляется, делая несколько шагов ближе к кровати, когда мои руки сжимаются вокруг Аники, мой пульс предупреждающе ускоряется. — Ты не должна бояться, малышка. Я не собираюсь причинять тебе боль. Я собираюсь найти тебе нового папочку, того, кто будет очень хорошо заботиться о тебе, пока ты будешь хорошей девочкой. Ты можешь быть хорошей девочкой, не так ли?
Аника не понимает двойного смысла этих слов, но я, безусловно, понимаю. Я чувствую, что начинаю дрожать, гнев закипает во мне, когда я смотрю на жестокое, ухмыляющееся лицо Алексея и испытываю глубокое, интуитивное желание стереть с него это выражение.
Я не могу. Я сделаю только хуже. Я повторяю это снова и снова в своей голове, стараясь не думать о том, что он делал со мной прошлой ночью, о том, что он отнял у меня, что он собирается отнять у всех нас. Я цепляюсь за мысль, что я должна сохранять спокойствие, что я должна защищать других, и на мгновение мне кажется, что он собирается отступить, возможно, пригрозить нам и уйти. Но вместо этого он протягивает руку, чтобы погладить Анику по волосам, улыбаясь при этом.
— Ты будешь хорошей девочкой для своего нового папочки?
У Аники отвисает челюсть.
— Я не хочу… — начинает она жалобно говорить. У нее не было шанса закончить предложение, потому что я резко оттаскиваю ее от Алексея, укладываю на подушки и бросаюсь к нему, в этот момент все остатки самообладания, которые у меня были, улетучиваются.
— Отойди от нее, ты, гребаное чудовище! — Я визжу, толкая его в грудь, мои руки царапаются, когда я пытаюсь царапнуть его ногтями по лицу только для того, чтобы он быстрым рефлекторным движением схватил мое запястье, его пальцы обхватывают его так сильно, что я вскрикиваю от боли.
Глупо, глупо, глупо. Это слово эхом отдается в моей голове, потому что я знаю, что это было неправильно, что я никогда не должна была терять контроль, что, делая это, я подвела Анику, Елену, Ану и всех остальных, кто зависит от меня. Я сделала все намного хуже. Тем не менее, моя ярость ощущается как живое, дышащее существо, скручивающееся в животе, пока я не чувствую, что меня сейчас стошнит, пока я не чувствую, что пожертвовала бы всем, только чтобы увидеть, как лицо Алексея превращается в кровоточащие ленты.
 
— Ты не тронешь моих детей, — шиплю я, моя грудь вздымается. Краем глаза я вижу, как Саша быстро пересекает комнату, хватает Анику и Елену и уводит их в свой угол, София и Ана, вне досягаемости Алексея. София движется впереди всех, ее лицо бледное и напряженное, но Алексей не обращает внимания ни на кого из них. Его внимание полностью сосредоточено на мне, его хватка усиливается, пока не возникает ощущение, что он может раздавить мне запястье своими длинными пальцами, и я на грани слез от боли.
Он нависает надо мной, и по его лицу расползается та холодная, расчетливая улыбка, которую я начинаю узнавать лучше, чем хотелось бы.
— О, но они не твои дети, не так ли? — Алексей холодно улыбается. — Они принадлежат Виктору. Если быть точным, Виктору и Кате. В них нет ни капли твоей крови. О, я знал Катю, если тебе интересно. Мы все завидовали Виктору. Она была совершенством: блондинка, голубоглазая, с фарфоровой кожей и фигурой, о которой мужчина мечтает по ночам. Мы все дрочили, думая о ней.
Он ухмыляется, облизывая губы.
— Впрочем, нам всем повезло, что она не была нашей. Ты знаешь об этом, не так ли? Знаешь, что она оказалась безумной шлюхой, избалованной и толстой, отчаявшейся, и что она перерезала себе вены, потому что была слабой?
Я слышу тихий вздох с другой стороны комнаты и мельком вижу, как Саша и София двигаются одновременно, прикрывая девочкам уши, чтобы они не слышали. Рот Софии открылся от шока, но я ничего не могу с этим поделать прямо сейчас. Алексей все еще смотрит на меня, его злобная улыбка становится все шире.
— Виктор выбрал тебя следующей. Красивая итальянская невеста. Такая неуместная среди нашей грубой братвы. Или тебе так говорили, верно? У нас нет ни утонченности, ни манер. Просто животные, добывающие пропитание на холоде, убивающие без разбора. — Он смеется, его язык влажно проводит по нижней губе. — На самом деле жизнь становится намного лучше, как только ты перестаешь пытаться быть лучше, чем о тебе думают все остальные. Как только ты уступаешь своей низменной природе.
— Отпусти меня. — Я пытаюсь вывернуться из его рук, но его хватка только усиливается, пока я не чувствую, как маленькие косточки моего запястья трутся друг о друга. — Пожалуйста, ты делаешь мне больно…
— Я могу представить, что Виктор рассказал тебе о твоей низменной природе, не так ли? — Алексей ухмыляется. — Я бывал с ним в Москве в деловых поездках раньше. Я видел женщин, которых он ищет в клубах и борделях. Женщин, которые могут переносить боль, но, что еще важнее, женщин, которым это нравится. — Он подносит мою руку к своему рту, засасывая два моих пальца в рот. — Соленые. Я действительно наслаждаюсь вкусом твоих слез.
— Алексей, пожалуйста… — Я не хочу умолять его, ненавижу, что опускаюсь до этого после нападения на него всего несколько секунд назад. Он опасно близок к тому, чтобы сломать мне запястье. От боли у меня на глаза наворачиваются слезы, мое тело дрожит от агонии и страха, и с каждым мгновением я все больше впадаю в панику.
— Ах да. Мне действительно нравится слушать как ты умоляешь. Я собираюсь трахать тебя каждую ночь, я думаю, до тех пор, пока ты не будешь умолять меня вот так же между простынями. Пока ты не поддашься своей низменной натуре со мной точно так же, как ты это сделала с ним. — Он наклоняется вперед, его дыхание щекочет раковину моего уха. — Пока я не отниму у него все, что у него осталось…тебя.
— Почему? — Я почти всхлипываю, задыхаясь. — Почему я?
Алексей ухмыляется.