Купание в Красном Коне
Так вот. Я отправился ставить капканы. И его не взял с собой вовсе не потому, что он „охотник без снастей“. Хотя такие понятия и условия работы есть, я их не выдумывал. Не взял я его потому, что он просто не успел бы за мной. Уж кто-кто, а я-то знаю в себе эту вдруг неведомо откуда берущуюся во мне злость на промысле: бежать и бежать, умереть, но сделать. Правду говорю: со мной давно уже никто не работает в лесу — выдыхаются быстро. Я один могу обработать угодья — в пору двум-трем промысловикам-профессионалам. Заякал я что-то… Но когда попадаю в лес, мне кажется, это он начинает меня подпитывать какой-то тайной своей энергией. Хотя я ему вроде бы и не друг… А впрочем, кто там разберет? Но, во всяком случае, именно в лесу я становлюсь столь раздражителен с людьми Сережкиного склада. Ну ладно, фантазируй сколько влезет, но там, дома. Когда же пришла пора работать — всё! Делай. А у них и тут одни фантазии. А дело стоит и томится. Правда, я чувствую, как дело просто изнывает, когда его не делают, а все ходят вокруг да около, теории всякие придумывают, последствия просчитывают. В общем, все верно: маниловщина, обломовщина и что там еще? И сколько же будет это жить в русском человеке? Мне кажется, что по возвращении в город я сам подхватываю всю эту заразу и потому там, в городе, выслушиваю весь Сережкин бред довольно спокойно. Там все такие. Не бросаться же на всех?
И тем не менее удивительно кому-то, но мы с ним друзья! В сущности-то он ведь очень хороший парень. Просто ему не хватает воли. Как и всем городским. Хотя зачастую они путают волю с жестокостью, выпестованной в них городом. Но это совершенно разные вещи. Согласитесь, что сделать карьеру может и безвольный человек. Тьма тому примеров.
А мне по душе такие парни, как, скажем, Таманцев. Ей-богу, я до сих пор чертовски рад, как вовремя ко мне попала эта книга. Я перечитал ее раз пять. И еще, конечно, перечитаю. Ну и конечно, каждый раз думаю, что жаль, время не то. Поздновато родился. Поздновато… Да что уж теперь…
А в Сережке я умудрился увидеть Андрея Блинова. Из той же книги. И опять пожалел, что время не то. Сразу бы стало ясно, кто чего стоит.
Вы полагаете, что все это время, пока я разглагольствовал, я стоял на месте и пыжился петухом? Ничуть не бывало! За этими раздумьями я обежал все примеченные по дороге в деревню придорожные канавы и озерки. Там, по чистым следам, оставленным среди ряски, я видел пути движения ондатры. И кстати, с чего ему пришло в голову, что я боюсь назвать ондатру ее именем? Черт знает что…
Пару раз я влетел по пояс в болото. Темно, не видно же ничего. Естественно, вымок. Но ничего Сережке, конечно, не скажу — у нас все должно быть хорошо… Что бы ни случилось.
Ставил я не только капканы — на них надежда слабая. Ставил я и самоловы. Между прочим, сугубо браконьерская страшная снасть: два ряда острейших стальных крюков на рамках. Вот почему я тогда злился на дороге, когда заговорили об охране природы… Да понимаю я, милые мои, что это не джентльменское отношение к природе, прекрасно понимаю! Но посмотрите, что делается кругом с этой самой природой! Имеющий глаза да увидит. Причем делается просто так. Ну то есть так просто, что даже непонятно зачем. А я не могу вернуться в город с пустыми руками. Ни я себе этого не прощу, ни город — мне. Зимой будет не на что жить и учиться. Да и какие мы, к черту, браконьеры? Настоящие браконьеры уже месяц назад всё выбрали здесь, где мы пугливо суетимся. Мы так, по мелочи. Шапки на четыре взять, и то ладно…
Еще издалека я заметил свет в открытой настежь двери нашего дома. И вновь подступившая злость добавила мне сил. Хороший ты парень, Серега, но пеняй на себя. Кстати, тут же, на бегу, я вспомнил, да никогда, в общем, и не забывал, как в школе, в шестом, кажется, классе, когда я только приехал из деревни в город, у меня были постоянные конфликты с одноклассниками, да и с одноклассницами тоже. Ну не нравились мне их манерность, высокомерие и жеманство, которые, если разобраться, прикрывали обычную слабость и душевную хилятину. Это уж потом я, скрипя зубами, ради достижения более высоких целей, перестал, вернее, заставил себя не обращать внимания на все это. Но тогда… Многие парни там уже занимались в различных секциях. Самбо, карате… Да я еще и понятия не имел, что это такое, по старинке надеясь на деревенскую свою дубленую шкуру. И доставалось мне попервам здорово. Весьма чувствительно. И для самочувствия, для самолюбия чувствительно. Ну, а Сережка почему-то вступался за меня. Хотя помощи от него в драке — ноль. Особенно, когда пора бежать. И ему тоже, значит, перепадало. Правильно. Чего лезешь? Из принципа? Ну так получи… В общем, на том и сдружились. Я, конечно, одолел потом всю эту нехитрую премудрость и психологию драки — была, оказывается, предрасположенность. Но дружба наша осталась. Хотя это и не значит, что я прощаю ему его безалаберность. Извини, друг мой, но надо тебя воспитывать. Иначе живо сгинешь в нашем добродушном мирке.
Было начало одиннадцатого, когда я влетел в дом и грохнул входной дверью что было сил. Это чтобы сразу по психике. А он, даже не обратив на мой маневр внимания, продолжал что-то мурлыкать себе под нос, ставя на стол дымящуюся кастрюлю!
— Ты эти городские штучки бросай — двери настежь… Комаров напустил — всю ночь воевать.
— А ты знаешь, я хотел, чтобы тебе веселее на огонь шагалось, — безмятежно ответствовал он.
Ну да, я вспомнил, что на таких, как он, действует очень конкретный факт. Перед ним они теряются. А философией их не проймешь. Сами горазды.
— Хорошо, — сказал я. — Ну а спираль чего зря калится? Она-то, как ты понимаешь, на дороге не растет. Или и тут я не прав?
Он сердито выдернул вилку из розетки. Ну ладно, пока хватит с него.
— Приемник починил — благодарность. Он уже два года молчит.
Действительно, молодец. Старенький приемник чего-то хрипло бормотал, сам, должно быть, удивленный до крайности. Я и не подозревал за моим приятелем каких-либо технических талантов.
А он таки здорово обиделся, потому что не преминул съязвить:
— Ну хоть здесь угодил».
«В самом деле. Иногда мне просто до смерти охота трахнуть этого здорового балбеса по башке. Чем-нибудь тяжелым. Таким он бывает занудой. Хотя говорит все вроде правильно. Но для него же ведь стараешься, а он выпендривается. Особенно он любит эту свою жестокость демонстрировать перед слабым полом. И, представьте, им это нравится! Они прямо с него глаз не сводят. Вот, дескать, настоящий мужчина. Супермен. А я прямо сатанею. Ну не судьба мне была родиться в деревне. Ну так что ж теперь? Объясни спокойно, чем эта рожь отличается от пшеницы — я же первый скажу спасибо. И нечего из этого философию разводить. Вот, мол, мы, деревенские и так далее. Словно глупость зависит от прописки…
А Сашка развязал мокрый рюкзак и положил к моим ногам что-то круглое и серое.
— Ух ты, еж! Где ты его взял? И зачем?
Я присел около этого комочка, выставившего свои иглы — единственную защиту против всего мира. Скверно у ежа, надо полагать, сейчас было на душе.
— Вот так. Человеческий фактор. Бегал, бегал, бедолага, а этот самый фактор не учитывал, — объяснил Сашка.
Еж высунул-таки острую мордочку из колючек, покрутил носом, да и затопал к стене на полусогнутых. Потопал туда, где на полу стояли, с осыпавшимися ликами святых, старухины иконы. Сашка уже и так и эдак приглядывался к ним, но от них уже почти ничего, кроме досок, не осталось. Еж юркнул за иконы.
— И откуда они знают, где прятаться? — подивился Сашка. — Дай-ка ему туда чего-нибудь перекусить…
После ужина Сашка полез спать на полати, а я устроился на печи. Матрас и подушка были влажными, под потолком стояла кислая духота, противно ныли впущенные мною же комары. И еще еж топал в ночи, как стадо лошадей… Вдруг он направился к печке, стал куда-то забиваться, пока, наконец, не раздался мягкий шлепок.
— Готово, — сказал Сашка. — В подпол свалился. Взял бы ты свечку да слазил за ним. Помрет, вонять будет.