Купание в Красном Коне

  
Александр Яковлев
 
КУПАНИЕ В КРАСНОМ КОНЕ
 
рассказы и повести
   
МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В БОЛЬШОМ МИРЕ
 
О прозе Александра Яковлева
   
Сложно писать предисловие к книге человека, с которым дружишь уже больше двадцати лет. Да что там — ровно четверть века! И ведь все еще числимся в «молодых» литераторах.
Мы познакомились в 1981 году, когда нас, студентов-первокурсников Литературного института имени А. М. Горького, тогда еще советского, отправили в Волоколамский район Подмосковья на классическую «картошку», чтобы мы на деле познали азы социалистического реализма. Кстати, вместе с нами на волоколамских картофельных полях и в ангарах, где сортировался урожай, трудились и студенты консерватории. Что уж они такое там познавали и как это отражалось на их музыкальных способностях — Бог весть. Но, как говорится, время было такое. Не самое худшее, между прочим, время.
Яковлев выделялся среди многих. Яркий, веселый, компанейский. Опять же с гитарой. «Барон Жермон поехал на войну…» и так далее. Только вот на писателя он, на мой тогдашний взгляд, совсем не был похож.
Уже потом я узнал, что гитара — это не только Высоцкий. Говорят, гитарой в молодости баловался и Вадим Кожинов, серьезнейший филолог и историк.
И все-таки на писателя Яковлев не был похож. Иное дело — Валера Клячин. Бывший моряк, прозаик из Иванова. Он и ходил как прозаик, и говорил как прозаик, и даже под гитару пел как прозаик: «Таганка… Все ночи полные огня!..»
Иное дело — Игорь Меламед из Львова. Сразу видно: это — поэт. Между делом рассказал мне, как обсуждал свои стихи с Окуджавой, Левитанским и даже с самим Арсением Тарковским. С другими был замкнут, задумчив. Абсолютно неприспособлен к быту. Понятное дело: поэт.
Понятное дело: я, критик. Всех цеплял ехидными словечками, ловил на чем-то. Показывал, кто в литературе настоящий «авторитет».
А Яковлев… Он был просто живой. Просто — Яковлев.
Прошло довольно много лет, пока я по-настоящему стал ценить его прозу. За это время мы съели пуд соли и выпили сколько-то цистерн того, что обычно пьют студенты творческих вузов, невзирая ни на какие на временные «сухие законы». Мы прошли сложнейший маршрут по Северному Уралу, пеший, горный и водный одновременно. Мы ловили хариуса, голодали в тайге. Но прозы Яковлева я все равно как-то не понимал. Ну, проза. Ну, живая. Ну, неподдельная. Просто проза. Просто Яковлева.
Нужно было до тошноты объесться всей современной литературной продукцией, всей этой мертвечиной, выдаваемой за новое слово в литературе, за так называемое «самовыражение», чтобы понять: кто есть кто.
Многое мне объяснила проза гениального писателя XX века Виктора Курочкина, автора повестей «На войне как на войне», «Наденька из Апалева» и других, а также проза Бориса Екимова. Кстати, Борис Екимов сразу оценил прозу Яковлева, когда случайно прочитал какой-то его крохотный рассказ. И только посетовал, что Яковлев не умеет свои короткие рассказы обрамлять в циклы, делая в жанровом смысле более весомыми. Надеюсь, к выпуску этой книги он научился.
Почему Курочкин и Екимов?
Проза Курочкина чиста, как родниковая вода. В ней нет посторонних примесей. В то же время она «густая». Есть такая особенная густота именно идеально чистой, прозрачной воды. С Курочкиным Яковлева роднит великолепное чувство иронии, увы, изгаженное современной армией литературных «иронистов». Ирония не может быть мировоззрением. Не может быть творческой самоцелью. Это оттенок в общей мировоззренческой палитре. Когда Яковлев, или его лирический герой, смотрит на ребенка (а ребенок едва ли не самый почетный персонаж яковлевской прозы), он всегда немного ироничен, но взгляд его серьезен. Он скорее ироничен в отношении себя самого, который так увлечен перепадами детского настроения, непредсказуемой игрой детского воображения. Он ироничен потому, что он, писатель, не в силах фантазировать интересней, чем какой-нибудь деревенский пацан Юрка из повести «Купание в Красном Коне», давшей название книге. Я лично видел и речку Красный Конь в Тульской области, и Юрку из деревни с тем же названием, и я ручаюсь вам, что Яковлев ничего не придумал. Он ходил за этим поразительным пацаном и записывал его «истории», а также происходившие с ним на его глазах «случаи», как летописец, как Эккерман возле Гёте. И понимая это, был ироничен не к Юрке, а к себе самому. «Эх ты, писатель! — как бы говорил себе он. — Попробуй придумай что-то поинтересней. Не можешь? Тогда гляди во все глаза и слушай во весь слух». Так сначала родился изумительный цикл рассказов «Просто Юрка», который, по мере его написания, автор Юрке же и читал по вечерам, выслушивая его «критику». Потом из цикла родилась повесть «Купание в Красном Коне».
Отсюда можно понять, что роднит Яковлева с Екимовым. Его проза рождается почти таким же образом, только не в Тульской области, а на отдаленном хуторе под Калачом. И герои Екимова, как правило, не дети, а усталые деревенские люди, на которых, усталых, вся Россия держалась и держится.
Конечно, «Купание в Красном Коне» отсылает нас к знаменитой картине Петрова-Водкина «Купание Красного Коня». За авангардной манерой в этой великой картине прозрачно виден ее глубоко русский смысл. Красный Конь — символ России. На таком коне летел Святой Егорий над Россией, и там, где его конь ступал на землю, начинал бить родник. Рядом с этим родником основывали деревню. Потом все забылось, но смысл остался. Потому что смысл названия существует вне зависимости от того, понимаем мы его или нет. Мальчик купает Красного Коня, быть может, даже не зная, что это Конь и это Красный Конь. Поэтому он так расслаблен, спокоен. Вот и яковлевский Юрка, и его родители, и друзья не понимают, где они живут. Им и не нужно это понимать, потому что они сами часть этого мира. Но писатель на то и писатель, чтобы видеть «со стороны» и в самой простой бытовой деревенской сценке прозревать ее бытийный и национальный смысл.
«Господи, какие же мы маленькие в мире Твоем!» Вот — мировоззрение Яковлева. Вся его философия, идеология и общественные взгляды.
В мире Яковлева человек маленький. Не «маленький человек» в социальном смысле, а просто — маленький перед лицом Божьего Творения. Смешной и нелепый. Вроде тех чудаков из повести «Поверьте, где-то есть тайга», которые с туристическим топориком и малокалиберной винтовкой без приклада забрались вглубь грозной тайги. Они не понимают, что она, если захочет, может их и не отпустить. Они понимают это уже потом, когда из тайги вышли. Если бы они поняли это в тайге, — не вышли бы. Но в тайге они дурачились, играли в смелых путешественников, и все это время тайга смотрела на них, как великан смотрит на лилипута, которого лилипут не видит, принимая большой палец его ноги за огромный камень.
Или вот маленькая история, на мой взгляд, настоящий шедевр. «Такая рассудительная девочка» называется.
В кресле храпит пьяный отец, рядом не очень трезвый его приятель.
«И мы с Асей остались один на один.
Она сделала обход отцова тела…
— Значит, так, — сказала она, остановившись и критически осмотрев спящего отца. — Пойдем смотреть сивучей (морские животные на Сахалине. — П. Б.). Я иду переодеваться. В мою комнату не заходить.
И ушла к себе, закрыв плотно за собой дверь.
  
А лет ей в ту пору было что-то около шести».
Феноменальный дар проникновения в детскую взрослость и во взрослую детскость! В мире Божьем все должны быть маленькими, и потому дети взрослее взрослых.
Титанический взгляд Достоевского на слезинку ребенка, которая в его оптике становится гигантской Слезищей, сопоставимой с Царством Божьим на земле, и притом не в пользу последнего, в прозе Яковлева опрощается, и слезинка ребенка становится тем, чем она и была всегда — Божьей росой, Божьим даром. «…Я люблю, когда в доме есть дети / И когда по ночам они плачут», — когда-то писал поэт Иннокентий Анненский.